Читаем Узют-каны полностью

Молчун понимал, что краснеет, но ничего не мог с этим поделать. Неприятная догадка возмутила. Но всё так логично! Скандалы начались после Ялты, претензии в постели тоже. Где уж ему соперничать с такими образинами! Вожорский хоть и урод, но иногда на человека похож. А это в шрамах лицо с бельмом никогда уже не станет человеческим. Впрочем, в Ялте он был красавчиком! И ничего ведь сердце не подсказало, не узнал даже, когда Лёха Егоров показывал фотографии. Постой. Сколько их было? Восемь, кажется? Один с ёлки… тьфу! с кедра упал. Семь. Где ещё двое? Неужели в засаде?

…Когда Пахан и Сыч вышли, Ферапонт несколько минут наблюдал в оконце, решив, что справятся без него, потирая ладони и прихватив со стола нож, направился в маленькую комнату прямиком к Марусе. Заглянул в мечущиеся от ненависти глаза, подсел и запорхал руками: расстегнул молнию на куртке, влез под кофту и влажными улитками-пальцами подобрался к груди.

– Отстань, козёл! – дёргалась девушка, ножка кровати больно вдавилась в позвоночник, дальше отодвинуться некуда. Она сделала попытку укусить противные руки, на что Ферапонт захихикал:

– Ой, какой темпераментный рыжик тут у нас! И кожа мякенькая, хоть на хлеб мажь, – ущипнул грудь, потом сжал сильно до онемения. – Кричи, мяукай, киска!

– Толик! – она хотела крикнуть угрожающе, но возглас получился сиплым, умоляющим.

И от этого почти всхлипа она почувствовала себя ещё более униженной и беспомощной. Над ней висело грязное, сморщенное лицо со стеклянными глазами. Липкие слова марали её.

– Толик! Сделай что-нибудь!

В какой-то момент Спортсмену показалось, что его зовут. В голове кто-то перепутал все проводки, мозг бился изнутри, раздувая вены на висках. Приподняв свинцовые веки, он увидел уродца склонившегося над девушкой. Сон или явь? Не всё ли равно? Надо помочь ей, вырвать уродца из кошмара. Возможно, с его исчезновением станет легче: уйдёт из тела боль, увлажнится высохшая глотка? Он попытался встать, свалился на бок. Свиньи, ещё и руки связали. Когда? Маруся! Это же с Маруси хихикающий карлик сдирает джинсы! Спортсмену показалось, что он на секунду завис в воздухе, некая сила отшвырнула от пола и поставила на ноги.

– Толик! – обречённо всхлипнула Маруся, ужасаясь неожиданно громкому звуку раздираемой ткани. Неужели её трусики могут рваться так громко? Но он идёт, приближается…

– Так дело не пойдёт! – взвизгнул Ферапонт, обернувшись на звук шагов. – Стоять! – подхватил с пола нож и прижал лезвие к шее. – Ты же не хочешь, чтоб такая нежная шейка испортилась? Ей сейчас больно! – ласково сообщил он.

Маруся боялась дышать, лезвие жгло, царапало, щипало. Горячая струйка спустилась к плечу. «Порезалась! Зарежет! Мама!» Спортсмен неуверенно смотрел на нож. Только что он мог отшвырнуть уродца, теперь обязан его слушаться. Дёрнул руки. Связаны.

– Чего уставился? Назад! К окну! Вот так… Так что, киса, Толик нам не поможет. Он будет стоять, смотреть и завидовать, – нож наконец-то отдалился от горла, подпрыгнул, кувыркнулся над ней и вновь опустился рукояткой в сухую ладонь. Но уже острием вниз, глядящим прямо в пупок. Маруся втянула живот, но острый кончик продолжал углубляться, царапая.

– А если он хоть раз шевельнётся, – Ферапонт повернулся к застывшему Спортсмену, – у тебя на брюхе будет дырочка. Поняла?

Мозг, лихорадочно метавшийся в поисках доступа к нервным окончаниям, внезапно сориентировался. Щёлкнуло. Линию подсоединили. Лучше бы этого не делали! Действуя интуитивно, он не мог осознавать происходящее, теперь же свершающееся стало до предела понятным. И от этого более кошмарным.

– А ты, Толик, понял?

Спортсмен кивнул.

– Не надо. Мне больно, – Маруся заворожено наблюдала, как нож бурит её пупок. Если бы как Асур, в спину! А когда вот так нагло, в упор… Змейка крови противно скользнула вниз и затерялась в рыжеватом холмике. «Он меня всю изрежет! Ну, помогите, кто-нибудь!» Где-то в затаённом уголке сознания мелькнула пчела, завязшая в собственной соте; Анчол, шамкающий, говорящий. Что он говорит? Молится? «Зелёный друг, зелёный бор, пошли спасение – будь добр!» – обрывки молитвы складывались кирпичиками, рушились, обрываемые грубыми прикосновениями.

Раздвигая приятные на ощупь ноги, открывая доступ к утолению зуда, Ферапонт ощутил необъяснимый прилив страха. Он никогда не боялся своих жертв, и в такие моменты забывал обо всём, кроме наслаждения властью. Поэтому новое ощущение ошеломило. Он боится до смерти перепуганной девчонки? Дрянь! Так даже лучше. Только усиливает возбуждение. Остервенело вогнал нож торчком в пол, чуть ли не касаясь обнажённого бедра. Эгей! Как заелозила! Сейчас поелозишь! Рванул с себя штаны, но остановился, озадаченный забавной мыслью. Надо раздавить её до конца! Прогнать неприятные мурашки на спине. Унизить. Пусть почувствует себя скотиной, тем – кто она есть, обыкновенной девкой, предназначенной для удовлетворения его прихотей. Склонился, рванул стягивающий запястья ремень.

– Сейчас освобожу руки… повернутся… Станешь собачкой, поросёночком, киской, зверушкой…