Сейчас можно выскочить во двор через окно… Веселая озорная песенка без слов начинает звучать в Филькином сердце.

Филька поднимается и тянется к окну. Но тут раздается голос дворника:

— Читай.

Жалобно шелестит перевернутая страница.

Филька читает, а сам думает о своих друзьях — искателях древнего поселения. Может быть, в этот самый час они без него уже сделали важное археологическое открытие? На Филькиных губах выступает горечь. Он читает, скука одолевает его и ломит кости, словно осенняя сырость. Он читает, а перед ним лиман, лиман, лиман… Он читает, а перед ним солнце, солнце, солнце… Перед ним золотой мир школьного лета. Мир соленых зеленых волн. Мир гулкого мальчишеского счастья…

Филькин голос срывается. Все туманней становятся для него страницы.

Он с ненавистью глядит на своего мучителя. Ему он желает самого плохого… Заболеть лихорадкой, вывихнуть ногу и даже отравиться консервами, как отравилась в прошлом году его сестра Верка…

— Интересно, верно? — вдруг спрашивает дворник Тунцов.

— И нисколько! — хмуро произносит Филька. — Вот другие книги — да… О путешествиях… — Он зло глядит на дворника и добавляет: — А я даже бы за ведро сорванных вишен не заставлял мальчиков читать про тайные пружины…

Лицо дворника бледнеет.

— Мал ты еще, Филька, чистый мышонок… — говорит он тихо. — Все надо знать о войне… Видеть ее корень… Чтобы растоптать навечно…

— И тайные пружины?..

— Да! Вот они, на мне расписались… На границе…

Дворник Тунцов стягивает с себя рубаху. Все его тело изуродовано страшными багрово-синими рубцами.

— Видал? — надевая рубаху, обращается дворник к Фильке.

Фильке становится стыдно. Он краснеет, как горсть вишен, над которыми кружится залетевшая в комнату пчела. Он уже не желает, чтобы дворник отравился консервами.

— Дядя Тунцов, — говорит он просительно, — едем купаться на Куяльник, мы там ищем древнее поселение…

Дворник глядит на Фильку и впервые улыбается.

— Отправляйся сам… Мне надо цветы поливать… А дочитаешь завтра… И вишни забери… Сколько вас там на лимане?

— Со мной четверо.

— Надо сорвать еще. Компания большая.

Филька поражен такой щедростью. Он не верит своим ушам. Но Тунцов берет его за руку и ведет к вишне, своей стройной, ярко-зеленой генуэзке.

Белая акация

Увидит Нонка распустившийся цветок и смеется.

Выходит какого-нибудь грачонка, выпавшего из гнезда, и разносится по двору Нонкин смех, веселый и громкий.

И месяцу, и солнцу, и небу радовалась Нонка.

— Гляди, бабка Александра, — говорила она, — небо, небо, ох какое!

Но ее бабка, Александра Романовна, ничего не находила в небе.

— Ну, синее. Ну, высокое. Ну, много ветра.

— Твои глаза, бабка, слабые!..

— Видать, правы Баклажановы. Дурочка ты. Спрячь зубы, пустосмешка! — сердилась Александра Романовна.

Нонка не обижалась. Она знала, что Баклажановы, владельцы их дома на Морской улице, считают ее дурочкой.

Ну и пусть! Разве дурочки переходят в шестой класс без сучка без задоринки? А бабка сердится не от злого сердца. Просто устала от своей Нонки.

И Нонка, девочка с длинной черной косой, убегала к морю.

Возвращаясь, она садилась возле акации, что росла во дворе, под их окнами.

Эта акация была любимицей Нонки.

— Ты моя! — говорила она.

Ей хотелось еще сказать о том, какая она, акация, сильная, ветвистая и веселая, но никак не могла найти нужных слов. Тогда ей на помощь приходил смех. Она громко смеялась, и смех Нонки, казалось, был теплый и золотистый.

— Засохни там, Нонка! — выходя на балкон, сердито кричал Баклажанов, плотный краснолицый мужчина, промышлявший тайным пошивом комнатных туфель.

Девочка утихала и, утихнув, становилась грустной.

Как-то подвыпивший Баклажанов сказал Нонке:

— Сармак, брат, все решает. Сармак — в жизни он главное!

— Это что за сармак? — нахмурилась Нонка.

— Ну, деньги.

— A-а, знаю: «сармак» — это по-воровскому, все воры так говорят и еще спекулянты разные…

Баклажанов разозлился. Он оттолкнул от себя Нонку и сказал с угрозой:

— Иди, а не то, брат, получишь!

— Я вам не брат, я Нонка!

Нередко покрикивала на Нонку и его жена, Аделаида Ивановна.

Но это не мешало им помыкать доброй девочкой:

«Нонка, подмети двор! Нонка, сбегай в магазин за колбасой! Нонка, простирни наволочки!»

Нонка не отказывалась. За это она получала в награду горсть леденцов. Они тошнотворно пахли нафталином, и девочка тут же скармливала их Шакалке, рыжей дворовой собаке.

— И вправду умом тронутая, — ухмылялась Аделаида Ивановна.

— Не смей, не смей им помогать, дерут с нас за комнату втридорога, да еще смеются над тобой! — сердилась Александра Романовна.

Но внучка не соглашалась с ней:

— Баклажаниха больная. Припадки у нее.

— От жадности припадки.

— А все же больная… Мне помочь нетрудно. Я сильная!

— Что ж, — однажды сказала бабка, — раз ты, Нонка, такая сильная, то придется тебе побыть временно на хозяйстве одной. А мне к подруге больной, к тете Зине, съездить надо, на Дунай.

— Пожалуйста, путешествуй, бабка, да поскорей возвращайся! — весело сказала Нонка.

Но после отъезда Александры Романовны девочка загрустила.