Читаем Утренний Конь полностью

— Пойдем, мальчик, я тебя провожу, — предложила девушка.

Сначала они шли молча. Глядели на летящие над городом облака. Слушали щебет ласточек. Рыжее солнце, красные крыши зданий, желтая пыль над мостовой и янтарно-светлые кроны акаций — все это сливалось перед глазами в один цвет, золотой и прозрачный.

Возле квасной будки девушка и мальчик остановились и выпили по кружке холодного хлебного кваса.

— Как же тебя зовут? — спросила девушка.

— Утренний Конь.

— Вот как. Где же ты живешь?

— На Скидановском спуске.

— Утренний Конь — не имя.

— Ну, Павлом зовут… Пахомов…

— Так вот, Павел, я ведь и вправду не могу вас сейчас послать в плавание. Но, возможно, как-нибудь договорюсь…

— Спасибо.

— Я — Сима.

— Спасибо, Сима!

Перед тем как расстаться, она вдруг вспомнила о драке:

— Ведь не сказал, за что схватились?

— Хочет мое место забрать. Я на Старом рынке газеты продаю.

— Не отдавай и не бойся. Я на него комсомольский патруль нашлю. На всю жизнь запомнит! — сказала Сима и весело рассмеялась.

Он долго глядел вслед маленькой девушке. Вот, дойдя до булочной, она остановилась, поставила ногу на ступеньку магазина и перевязала шнурок башмака. Башмаки у нее были парусиновые, мальчиковые, и один из них рваный. Сама худенькая и маленькая. Подуй ураганный норд-остовый ветер, и взлетит она, кружась, как стрелка одуванчика…

Глаза мальчика были печальны. Может быть, Сима напоминала ему старшую сестру, которая ушла в Красную Армию и не вернулась домой. Хотелось еще побыть с этой смелой девушкой, бродить вместе по городу и глядеть на летящие облака.

И Петух, и Добрыня, и Соломон Мудрый думали о ней. Они сидели в Приморском парке на садовой скамье и глядели на суда, стоящие в порту, и каждое судно, большое или малое, казалось им океанским барком с тремя юнгами на капитанском мостике…

— Не хочет нас эта Сима послать на корабль… — ворчал Добрыня.

— Зря назвали ее фреей. Обиделась… А теперь сиди и думай, как дело исправить… — сказал Петух и, скрывая усмешку, поглядел на Соломона Мудрого.

Тот сидел на самом краю скамьи, жевал бублик и старался, чтобы он как можно слышней хрустел под зубами. Расправившись с бубликом, Соломон Мудрый блаженно закрыл глаза.

— Не спи, думай, ты же мудрый! — обратился к нему Добрыня.

Соломон Мудрый не ответил. Курносый, круглолицый, с желтой шевелюрой, похожей на нимб подсолнуха, он только досадливо махнул рукой.

Но Петух и Добрыня глядели на него требовательно и строго. И Соломон Мудрый заявил:

— Надо узнать, где она живет, слепить из хлеба наган и прийти к ней ночью: «Убьем, если не пошлешь нас в плавание…»

Петух и Добрыня долго тряслись от смеха, не в силах выговорить ни одного слова.

— Пацаны, — решил наконец Петух, — дадим девчонке бакшиш, только надо узнать, что больше всего нравится ей…

Уже близился вечер, ветер дохнул прохладой, утихли птицы в темнеющем небе, а три мальчика всё не могли придумать, что бы такое преподнести девушке. Наконец Соломону Мудрому — он был всех глазастей — поручили узнать, что больше всего нравится ей.

Лишь на вторые сутки агент особого поручения, неотступно следивший за Симой, появился на рынке. Он заявил, что больше всего на свете она любит яблоки.

— Сидит после работы у себя во дворе, в беседке, читает книги и грызет яблоки. Считал, съела шесть штук… А живет в Каретном переулке.

— Яблоки так яблоки! — одобрительно произнес Петух и повел всех в яблочный ряд.

Только они собрались прицениться к яблокам, как к ним подошел подметальщик базарной площади дед Еремей.

— Видно, с дитем что-то случилось… — сообщил он, невесело кивая головой.

— С каким дитем?

— Второй день сижу без газет. Может, заболел? Может, машина задавила… Утренний Конь — пацан аккуратный…

Все это показалось странным. Утреннего Коня они считали своим. К тому же они недавно незаслуженно обидели его.

— Похоже, с Крючком сцепился, — сказал Петух. — С ним надо нам повидаться.

— А как же яблоки?

— Купим вечером на постоялом дворе.

Они нашли продавца «Вечерки» на черной бирже на Дерибасовской, угол Екатерининской, где шел оживленный торг иностранной валютой.

Два сигнальщика, два почтенных старца с ястребиными глазами, охраняли биржу. Заметив издали что-нибудь подозрительное, предвещающее облаву, они начинали отчаянно кашлять, и кашель их был особый, как рокот медной трубы. Тогда в один миг валютчики исчезали. Но сегодня на бирже царил покой. В руках Крючка красовалась пятидолларовая бумажка, явная липа, что в те дни печаталась в Одессе на Кастетской улице.

Петух, Добрыня и Соломон Мудрый выросли перед Крючком, как шквальная зыбь перед утлым корабликом.

— А что, что я вам такое сделал? — жалобно заскулил Крючок, догадавшийся, о чем пойдет речь.

— Говори, что было? — потребовал Петух.

— Он первый выбил мне зуб… Взял и выбил…

— Так ты с ним дрался?

— Он первый… Видите, зуба нет…

— Плевали мы на твой зуб. Говори, где Конь?

— Как будто не знаете?

— Не знаем.

— Скажу, если не будете бить.

— Ладно, говори!

— Он на «Восходе», что стоит в Карантинной гавани… Убей меня господь бог, если он не там…

— Значит, ты за ним следишь?

— Теперь, истинный крест, не буду…