Читаем Утоли мою печаль полностью

– Он говорил, что перед кончиной его отец был страшно подавлен, – продолжал Майкл. – Полубезумен. Держал под подушкой револьвер и испытывал приступы ярости.

Мэдж обмерла. Откуда Джонни это знает, ведь она с ним не делилась?

– Наверное, было ужасно тяжело понимать, что ты ничем не могла ему помочь, – сочувственно произнес Майкл.

– Я думала, что смогу… что мы сможем помочь друг другу, – пробормотала она.

Руки Майкла нежно обвили ее. Эта женщина так долго оставалась холодной, и теперь с безумной жаждой она впитывала тепло.

– У него был диагноз – ПСС?

– Да. Но этот простой термин вряд ли способен вместить в себя те кошмары, которые мучили Сэма.

– Похоже на особо тяжелый случай? – снова спросил Майкл.

И тогда она сказала ему то, чего еще никому не говорила.

– Он убил себя. Направил машину на полном ходу в мостовую опору.

Мэдж совсем погрустнела.

– Хотелось бы мне знать почему, – задумчиво произнесла она.

Тот выход, который нашел для себя Сэм, иногда казался ей таким заманчивым, особенно в долгие бессонные ночи.

– Он был так печален, – вполголоса продолжала она. – И никогда не говорил мне почему. Никому не хотел говорить. Только сказал как-то, что если я не была в Унсане, то не смогу понять.

– Унсан – гиблое место, – согласился Майкл. – Таких мест было много. Но об этом тебе знать не надо.

Он снова коснулся опасной темы, не боясь, что оттолкнет ее этим. Теперь Мэдж была связана с ним живым теплом их сплетенных тел, мягким уютом его голоса. И это чувство защищенности в темной и молчаливой комнате пустого здания уже не могло покинуть Мэдж. Дверь в ее исстрадавшуюся душу открывалась не чем иным, как нежными словами и страстным желанием разделить все. Особенно самое скверное.

– Мне-то было не так уж плохо, – сказала она.

– Потому что была крыша над головой?

– Я была медперсоналом. Это все же не то, что сидеть в траншеях.

– Но это не было и тылом, Мэдж. Поверь мне.

Снаружи снова собиралась гроза, вдалеке глухо ворчал гром. Где-то одиноко и печально ухал филин. Здесь, в темной маленькой комнате, Мэдж, широко открыв глаза, цеплялась за Майкла, словно за спасательный круг.

– Какое у тебя самое яркое впечатление о Корее? – спросил он.

У нее сразу перехватило дыхание. Чувство защищенности исчезло.

– Самое яркое воспоминание о Корее? Боже мой, о чем ты говоришь?

– Ну, расскажи мне.

Она пожала плечами.

– Я тебе говорила. Я очень мало помню о той войне. Да и зачем?

– А хочешь, я расскажу?

«Нет», – с ужасом подумала Мэдж. Но губы произнесли:

– Да.

Он чуть крепче обнял ее, продолжая лениво перебирать волосы.

– Мой взвод попал в засаду, – легко заговорил он гипнотически спокойным голосом. – Только что мы шли в полный рост, а тут попадали лицом в грязь. Пулеметы строчили, мои парни вопили, пытаясь как-то укрыться от пуль. И вдруг случилось нечто невероятное. Как будто весь мир исчез. Вместе со звуками – пулеметным огнем, криками и всем прочим. Прямо перед собой я увидел прекраснейший маленький цветок. Я совершенно отчетливо помню, как лежал там на брюхе с винтовкой на спине и пялился на этот цветок, словно это было чудо. Я был совершенно зачарован этим цветком в грязи. Затем снова нахлынула волна звуков. Все отстреливались и орали, чтобы узнать, жив ли я, а я все лежал лицом вниз. Тут я встряхнулся, отполз назад, и мы выбрались оттуда. Но я никогда не забуду этот цветок.

– И это твое самое яркое воспоминание? А когда тебя ранило?

– Вот это я помню плохо. Смутные образы, как во сне. Цветок запомнился гораздо острее.

Некоторое время Мэдж лежала зажмурившись и явственно видела этот цветок, возможно пурпурный, в грязи, среди стрельбы, и молодого человека с глазами цвета морской волны, глядящего на него. Ей почему-то вспомнился Джимми. Отгоняя видение, Мэдж открыла глаза и взглянула на грудь и живот Майкла – свидетельство того, что он пережил. У нее не было его мужества. Она бы так не смогла.

– Я одевалась у себя в закутке, – тихо сказала она, вдруг представив себе это так же ярко и отчетливо, как это было в тот день. – Через полчаса надо было заступить на дежурство, а я никак не могла надеть ботинки. Помню, что один шнурок завязался узлом. Внезапно раздался сигнал тревоги – массовое поступление. Я кое-как натянула одежду, схватила недопитую кружку с кофе и вылетела прямо на сортировку. И вот я бегу, стараясь поспеть к трапу самолета, и думаю – наверное, идет дождь, потому что мне капает прямо в кружку. Поднимаю глаза – а никакого дождя нет.

Ее голос упал, так же как тогда упало ее сердце.

– Надо мной был фюзеляж самолета. И то, что капало мне в кофе, было кровью раненых.

Старая боль возникла в груди. Джимми взывал к ней, но Мэдж отказывалась слушать. Она жестоко отшвырнула его туда, где он должен был находиться. Где все они должны были находиться.

– И ты думаешь, такое проходит бесследно? – тихо спросил он.

Днем она бы не ответила на этот вопрос. Но сейчас, лежа в его объятиях, под его защитой, Мэдж обрела голос:

– Но мне не надо было никого убивать!

– А что, люди страдают от войны только потому, что они должны убивать?