Читаем Утеха падали полностью

— Нечто подобное может произойти и с тобой, Натали, но эти сведения должны быть идеально подогнаны к твоей биографии, травматическому опыту, механизмам сочувствия. Я не могу с помощью гипноза генерировать в тебе необходимые... э-э... слайды.

— Но если это действует на тебя, тогда это сможет воздействовать только на твоего оберста и больше ни на кого.

— Вероятно, да. Только он может иметь общий опыт с личностью, которую я создаю... пытаюсь создать... во время этих сеансов сочувствия.

— И по-настоящему это его не остановит, разве что смутит на несколько секунд, если вообще этот многомесячный труд и игры с энцефалографом что-либо значат?

— Верно.

Натали печально вздохнула и уставилась на два пучка света от фар, которые освещали бесконечную полосу дороги.

— Зачем же ты потратил на это столько времени, Сол?

Сол открыл досье. На снимке молодая девушка с бледным лицом, испуганными глазами, в темном пальто и платке. В верхнем левом углу фотографии едва виднелись черные брюки и высокие сапоги солдата СС. Девушка резко обернулась в сторону камеры, поэтому изображение получилось смазанным. В правой руке она держала маленький чемоданчик, левой она прижимала к груди потрепанную куклу домашнего изготовления. К снимку было приложено полстраницы печатного текста на немецком языке.

— Даже если ничего не получится, это стоило потраченного нами времени, — тихо промолвил Сол Ласки. — Власть имущие получили свою долю внимания, хотя порой их власть и являлась чистым злом. Жертвы остались безликой массой, исчисляемой лишь бездушными цифрами. Эти чудовища унавозили наше столетие братскими могилами своих жертв, но настало время, чтобы бессильные обрели имена и лица... а также голоса. — Сол выключил фонарик и откинулся назад. Прости, — промолвил он, — моя логика начинает страдать от собственной одержимости.

— Теперь я начинаю понимать, что это такое — одержимость, — вздохнула Натали.

Сол посмотрел на ее лицо, слабо освещенное приборной панелью.

— Ты все еще намерена поступать в соответствии со своей?

У Натали вырвался нервный смешок.

— Ничего другого мне не остается. Впрочем, чем ближе мы подъезжаем, тем страшнее мне становится.

— Мы можем сейчас свернуть к аэропорту в Шрив-порте и улететь в Израиль или Южную Америку.

— Нет, не можем, — возразила Натали.

— Да, ты права, — после небольшой паузы сказал он.

Они поменялись местами, и в течение нескольких часов машину вел Сол. Натали дремала. Ей снились глаза Роба Джентри, его испуганный изумленный взгляд, когда лезвие раскроило ему горло. Ей снилось, что отец убеждает ее по телефону: все это ошибка, на самом деле все в порядке и даже ее мать дома — жива и здорова. Но вот дочь приезжает — а дом оказывается пустым, комнаты опутывает липкая паутина, в раковине плавают какие-то темные сгустки. Потом Натали вдруг снова становилась маленькой, бежала в слезах в комнату родителей, но отца там не было, а вместо мамы из затянутой паутиной постели поднималась совсем чужая женщина — вернее, то был разлагающийся труп с глазами Мелани Фуллер. И этот труп начинал дико хохотать...

От этого хохота Натали стало совсем плохо, сердце заколотилось как бешеное — она проснулась. Фургон мчался по скоростной автомагистрали. Казалось, уже светало.

— Скоро утро? — спросила Натали.

— Нет, — ответил Сол усталым голосом, — еще нет.

Когда они подъехали к Старому Югу, города превратились в созвездия пригородов, гнездящихся вдоль автомагистрали, — Джэксон, Меридиан, Бирмингем, Атланта. В Августе они съехали со скоростной автомагистрали на шоссе 78, которое пересекало южную часть Южной Каролины. Несмотря на темноту, Натали уже узнавала привычные пейзажи — Сен-Джордж, где она отдыхала в летнем лагере, когда ей исполнилось девять лет, — это было бесконечное печальное лето в год, когда умерла ее мать; Дорчестер, где они жили у сестры отца, пока та не скончалась от рака в 1976 году; Саммервилл, куда она ездила по воскресеньям снимать старые особняки; Чарлстон...

Чарлстон.

Они въехали в город на четвертую ночь своего путешествия, перед восходом солнца, в тот мертвый час, когда дух человеческий воистину пребывает в самом незащищенном состоянии. Знакомые места, где прошло детство Натали, казались ей чужими и изменившимися, бедные чистенькие кварталы выглядели призрачными, как размытые изображения на тусклом экране. Дом Натали стоял с темными окнами. На нем не висело объявления «Продается», у подъезда не было никаких машин. Натали не имела ни малейшего представления, кто распоряжался имуществом и собственностью после ее внезапного исчезновения. Она взглянула на этот странно знакомый дом с маленьким крылечком, на котором пять месяцев назад она с Солом и Робом обсуждала за лимонадом глупые выдумки о мозговых вампирах, и у нее не возникло ни малейшего желания войти внутрь. Натали вспомнила, что не знает, к кому перешли фотографии отца, и с удивлением обнаружила, что глаза ей обожгли непрошеные слезы. Не сбавляя скорости, она проехала мимо.

— Мы можем не заглядывать сегодня в старые кварталы, — заметил Сол.