Потом, взяв чистый лист бумаги, он написал:

«Милостивый государь и дорогой пастор! Молитва ангела и талисман феи только что спасли мне дважды жизнь. Мы живы, и опасность окончательно миновала.

До свидания, в воскресенье приеду лично поблагодарить Вас. Да благословит Вас господь!

Юлиус».

Потом он отдал оба письма Дитриху, которому необходимо было немедленно вернуться в Гейдельберг, так что он мог сдать их до отъезда почты.

Когда Юлиус снова входил в зал, раненых выносили на носилках, а Самуил жаловался:

- Опять некуда девать целый час до обеда. Это скучная сторона утренних развлечений. Чем бы теперь заняться до двенадцати часов?

- Чем бы заняться до воскресенья? - подумал Юлиус.

Глава восемнадцатая

Любовь с двух точек зрения

В следующее воскресенье, в семь часов утра, Самуил и Юлиус выехали из Гейдельберга и направились вдоль Неккера, по дороге, ведущей в Ландек. Оба были верхом, с охотничьими ружьями за седлом. Кроме того, при Самуиле был ещё чемодан.

Трихтер, окончательно оправившийся после своей победы, провожал пешком своего благородного senior'a до конца города и курил трубку, теперь он ещё более гордился своим господином и преклонялся перед ним, чем когда-либо.

Он сообщил Самуилу, что накануне навестил обоих раненых. Оба поправятся, Дормаген недели через три, а Риттер не раньше, как через месяц.

У городской заставы Самуил отпустил своего любимца фукса, и оба приятеля пустили лошадей рысью.

Юлиус не помнил себя от счастья: в небе сияла заря, а сердце его было полно Христиной.

Самуил казался ему сегодня ещё умнее, интереснее, глубокомысленнее и веселее. Живая, умная речь Самуила дополняла впечатление, произведённое на него красотой природы и радостью ожидаемой встречи с Христиной, и даже усугубляла всё это. Самуил являлся как бы переводчиком на человеческий язык всех душевных его ощущений.

Так доехали они до Неккарштейнаха.

Они говорили про университет, про науку и про удовольствия, говорили про Германию и про независимость. У Юлиуса была благородная натура, и он искренне чувствовал себя счастливым и довольным, что так храбро рисковал жизнью за свои дорогие и святые убеждения.

Одним словом, разговор их шёл обо всём, кроме Христины. Самуил не говорил о ней быть может от того, что совсем о ней не думал, а Юлиус от того, что думал только о ней одной.

Самуил первый произнёс её имя.

- Постой, - обратился он вдруг к Юлиусу, - а что же ты везёшь с собой?

- То есть, как, что я везу с собой?

- Разумеется! Разве ты не купил какой-нибудь подарок Христине?

- Ах! Неужели ты думаешь, что она приняла бы подарок? Уж не принимаешь ли ты её за какую-нибудь Лотту?

- Вот вздор! Даже одна королева говаривала, что все зависит от стоимости подарка. По крайне мере, подумал ли ты о том, чтобы привести хоть отцу какую-нибудь редкую ботаническую книгу? Например, издание Линнея с гравюрами. У Штейнбаха есть в продаже роскошные экземпляры.

- Дурак я, дурак! Я об отце и не думал совсем, - простодушно сознался Юлиус.

- Досадное упущение, - заметил Самуил, - но уж ты, наверное, не забыл милого ребёнка, который был всё время около Христины и тебя. Ты, наверное, купил ему какую-нибудь нюрембергскую игрушку, их так любят все немецкие детишки, от пяти до десяти лет. Помнишь, мы вместе любовались какой-то свиной охотой, там была такая тонкая резьба по дереву, изображена была целая деревня, а у её свиного сиятельства везде были прицеплены судьи, учителя, мещане: на хвосте, на ушах, на щетине… Мы, глядя на это, чуть не лопнули от смеха, мы, взрослые. Пари держу, что ты купил именно эту игрушку! Действительно, вещица просто восторг! И, пожалуй, ты прав, подарок ребёнку будет ещё приятнее для Христины, здесь видна деликатная щедрость с твоей стороны, да! Подарок Лотарио это двойной подарок для Христины.

- Зачем ты говоришь мне все это так поздно? - заметил недовольным тоном Юлиус.

И он быстро поворотил лошадь обратно в Гейдельберг.

- Стой! - закричал Самуил. - Тебе незачем ехать в Гейдельберг за книгой и за игрушкой: и то, и другое здесь.

- Каким образом?

- Очень просто, у меня в чемодане.

- О! Как я тебе благодарен! - сказал Юлиус. - Ты просто прелесть!

- Вот видишь, дорогой, надо действовать политично с твоей барышней. Я тебе помогу. Предоставь только тебя самому себе и ты, того и гляди, сейчас же ударишься в сентиментальную меланхолию. Пройдёт год, а ты все только будешь вздыхать да краснеть, как в первый день вашего знакомства. Но будь спокоен: я с тобой. Смотри, какое самопожертвование с моей стороны, ведь я тебе не делаю ни малейшей конкуренции, так и быть, я уж беру себе Гретхен. Козья пастушка злится на меня, она инстинктивно боится меня, почти обругала меня, а это меня задевает за живое. Я-таки поставлю на своём. Я ей не нравлюсь, зато она мне нравится! Кто из нас одержит верх, посмотрим! Хочешь на пари? Пришпорим лошадей и начнём охоту за красотой, увидишь, как я перескачу через все препятствия.

Но Юлиус заметил ему серьёзно:

- Слушай, Самуил, чтобы между нами никогда, никогда не было больше разговора о Христине.