Тут один из семи, тот, который сидел повыше других и который до сих пор не сказал ни слова и не сделал ни одного движения, важным голосом медленно произнёс:

- Самуил Гельб, мы тебя знаем. Тебя приняли в Тугендбунд после надлежащих испытаний. Почём ты знаешь? Быть может, то, что теперь готовится, является новым необходимым испытанием? Мы знаем твой высокий ум и знаем твою крепкую волю. Ты можешь, и ты хочешь. Но тебе достаёт сердца, веры, самоотречения. Самуил Гельб, ты внушаешь мне страх тем, что, вступив в наши ряды, ты руководствовался не жаждой общей свободы, а своей личной гордостью, что ты стремишься служить не общей нашей цели, а хочешь только воспользоваться нашей силой ради собственных интересов. Но мы боремся не из-за личных амбиций, мы тратим наши силы и терпим страдания ради религии. У нас нет ни малых, ни великих дел, ибо все у нас направлено к одной цели. У нас последний стоит первого. У нас есть только верующие. И предпочтение отдаётся только мученикам. Тебе отдают преимущество, потому что тебя предназначают на гибельное дело. Мы указываем тебе службу, ты же говоришь на это: зачем, почему? А ты должен был бы сказать: благодарю. Ты во всём сомневаешься, только в самом себе не сомневаешься. Мы нисколько не сомневаемся в твоей отваге, но сомневаемся в твоей добродетели. Вот из-за этого-то, быть может, ты так мало и продвинулся в «Союзе добродетели» (т. е. в Tugendbund).

Самуил с глубоким вниманием слушал эту важную речь. Она, видимо, поразила его, потому что после непродолжительного молчания он ответил на неё, но уже далеко не прежним тоном:

- Вы не так меня поняли. Если я сделал попытку дать себе перед вами надлежащую оценку, то это было сделано в интересах дела, а не в интересах деятеля. Отныне я предоставляю говорить за себя своим делам. Завтра я буду простым вашим воином, и ничем более.

- Хорошо, - сказал президент. - Мы рассчитываем на тебя. А ты сам положись на бога.

По знаку председательствующего человек, который ввёл Самуила и Юлиуса, подошёл к ним и повёл их обратно. Они поднялись по тропинке, перебрались через развалины, вновь прошли мимо трёх дозорных и вернулись в глубоко спящий Город. Через полчаса оба были в комнате Самуила в гостинице Лебедя.

Глава десятая

На жизнь и на смерть

Тёплый воздух майской ночи струился в открытое окно, и звезды, как влюблённые, утопали в мягком и тихом лунном сиянии.

Самуил и Юлиус молчали, они все ещё были под впечатлением той таинственной сцены, при которой они присутствовали. У Юлиуса с этим впечатлением была неразрывно связана мысль об отце и о Христине. Самуил же думал только о самом себе.

Казалось, трудно было смутить надменного учёного, но, несомненно, глава этого верховного клуба почти произвёл на него впечатление. Самуил думал: кто бы такой мог быть этот человек, говорящий так необычайно властно, начальник над начальниками, глава целого, члены которого исключительно принцы крови? Под этой маской Самуилу мерещился чуть не император.

О, стать со временем самому главой этой верховной ассоциации - вот цель, к которой надо стремиться. Держать в своих руках судьбу не каких-нибудь жалких созданий, а целых народов - какая завидная участь!

Так думал Самуил, вот почему строгое предупреждение незнакомого главаря так глубоко поразило его.

К ужасу и стыду своему Самуил сделал следующее открытие: он думал, что у него есть все выдающиеся пороки, на проверку оказалось, что у него одного из них не хватало, и даже довольно крупного: лицемерия. Неужели он является только полусилой? Как? Он позволил себе поступить неосторожно, гордо обнаружив свои надежды и своё значение перед людьми, которые, обладая сами властью, очевидно, не особенно желали принять в своё общество алчное и властолюбивое лицо. Какое ребячество, какая глупость!

- Решительно, - думал Самуил, - Яго - великий человек. Чёрт возьми! Когда играешь в карты, дело идёт только о выигрыше во что бы то ни стало!

Он быстро вскочил с кресла, на котором сидел, и начал ходить по комнате крупными шагами.

- Нет, ни за что, - говорил он сам с собой, откинув голову, сжав кулаки и сверкая глазами, - нет: лучше неудача, чем лицемерие! В сущности, дерзость имеет большие преимущества перед низостью. Всё-таки я подожду ещё несколько лет, пока решусь сделаться Тартюфом. Останусь себе Титаном и попробую взять небо приступом, прежде чем попасть на него мошенническим образом.

Он остановился перед Юлиусом, который, закрыв лицо руками, казалось, был погружён в глубокую думу.

- Что ж ты не спишь? - спросил Самуил, кладя руку ему на плечо. Юлиус очнулся.

- Нет, нет, - заговорил он, - мне надо сначала написать письмо.

- Кому же? Христине, что ли?

- О, это невозможно. Под каким предлогом и по какому праву стал бы я писать ей? Нет, я собираюсь писать отцу,

- Но ведь ты страшно теперь утомлён. Ты ему напишешь и завтра.

- Нет, Самуил, мне нельзя откладывать этого, я сейчас же сажусь писать.