Читаем Урановая буча полностью

Главный связист комбината не поверил своим ушам. Неужели свершилось чудо? Мир преобразился в его глазах, наполнившись волшебным светом нового качества жизни. Он бережно вложил подписанное прошение в папку и, не чуя ног от счастья, вышел в приёмную, где сидели его конкуренты, уже бывшие.

– Ну и как? Подписал? – спросил один из них, хотя по неописуемой радости просителя было ясно, что акция завершилась более чем успешно.

– Подписал! – выдохнул счастливый обладатель заявления.

– Покажи хоть, что он написал на заявлении, – раздался тот же голос.

Связист великодушно протянул лист драгоценной бумаги, на которой было написано: «Отказать». Ниже дата и всем знакомая подпись.

* * *

Крупная авария в здании № 3Б напомнила комбинату, что с ураном шутки плохи. Меня не вызвали на её устранение посреди ночи, и в описании чрезвычайного события ссылаюсь на воспоминания Владимира Григорьевича Молодина, тогдашнего начальника смены, живо стоящего в моей памяти. Его биография напоминает многие другие. Раскулаченная семья, учёба в УПИ, работа в Свердловске-44, оттуда переезд в 1958-м в Ангарск.

На этот раз рванул уже не малый осадитель объёмом 24 литра, как это было в старом здании № 3, а баллон в один кубический метр, разогретый в индукторе до температуры сто градусов. Подвела автоматика, когда задвижка на баллоне при его включении осталась закрытой и перекрыла трассу подачи газа из баллона в коллектор питания. Огромное здание мгновенно заволокло урановым облаком. «В цехе кромешный ад, – вспоминает Владимир Григорьевич в книге «АЭХК: 60 лет». – Все мечутся. Вентиляцию закрыли, чтобы не было загрязнения на улицу. Но внутри цеха – ужас!»

К входу в здание прибежал Новокшенов: «Что вы стоите? Срочно мне противогаз!» Шкаф с противогазами стоял на входе в помещение, но на такую крупную голову размер было не подобрать. Натянув кое-как резину на голову, он кинулся в здание, но быстро вернулся, выбросил средство индивидуальной защиты, схватил марлю, облил её водой, обмотал рот и кинулся в радиоактивное пекло отыскивать места выброса. Туда, в белый туман, рвался не директор, а рабочий, получивший опыт аппаратчика на Урале. Нашёл! Выскочил обратно, намочил водой с кого-то снятый халат, скомандовал: «Начальник смены и механик, за мной!» – и снова туда, в урановое облако, обмотать место прорыва и заблокировать основную массу перегретого урана. Таков был директор.

После аварии он проходил медицинское обследование, установившее получение семнадцати радиоактивных доз и снижение остроты зрения на две диоптрии. По воспоминаниям Нины Прокофьевны, супруги директора (книга «Мы жили в неизвестных городах»), при возвращении домой Виктор Фёдорович выпил литр молока и пошёл в ванну, как-то странно опираясь о стены. Молоко и кисломолочные продукты при отравлениях полезнее пресловутой водки. Одежда была сожжена. Зрение со временем восстановилось. Двое суток отмывали цех. Цехом Владимир Григорьевич называл подразделение КИУ. На некоторых родственных предприятиях он и значился самостоятельным цехом.

Об ангарском ЧП докладывали председателю правительства А. Н. Косыгину, на разборку приезжал заместитель министра А. И. Чурин и начальник главка А. Д. Зверев с комиссией из Свердловска. Меня вызывали в комиссию для беседы и измерили на одежде уровень радиации. На следующий день Пужаев сообщил мне о завышенной норме замеров, что в той обстановке послужило определённым оправдывающим фактором; начальник не прятался за подчинёнными. Халат и чепчик были мне защитой. Одежду я не сжег, всё одно: другая через неделю даст те же показания. Не напасёшься.

Борис Сергеевич тоже отреагировал на аварию, направив в КИУ с проверкой соблюдения технологического режима С. М. Кошелева, сменного начальника производства завода, позже ставшего техническим директором комбината. Сергей Михайлович обошёл установки и щит управления, перекинулся фразами с персоналом, завершив на том обследование. Ему, настоящему профессионалу, всё было видно с первого взгляда. Вспоминается контрастом инспектор отдела ТБ комбината Ганьшин, вносивший в акты обследования до двухсот замечаний и дефектов, вплоть до любой мелочёвки. Виктор Фёдорович иной раз пугал провинившихся начальников цехов и отделов угрозой прислать с проверкой въедливого контролёра, приводя их в паническое состояние. Ганьшин получил известность ещё и тем, что на тренировках бегал под нагрузкой двух кирпичей, уложенных в заплечный рюкзак. На совещании по разбору аварии Новокшенов заявил:

– Ещё одна такая авария – и начальник КИУ прекратит существование.

Грозное заявление директора мне передавали со всех сторон, но оно оставило меня невозмутимым.

– Пусть сам покомандует этим хозяйством с недельку, тогда поймёт, что к чему, – беззаботно отвечал я, но задумывался, не придётся ли возвращаться в родной уральский городок, где тоже действует атомный комбинат, ничем не хуже. Защитил меня, конечно, Дрождин.

* * *