На полу, у глухой стены, лежал связанный по рукам Ганя. На его куртке сбоку проступало огромное почти черное пятно. Костя подскочил, сел на корточки рядом. Обескровленное лицо Гани застыло в глубоком обмороке. Потные волосы сбились на лоб. Костя отложил автомат, принялся хлестать товарища по щекам. Бесполезно. Муконин нащупал сонную артерию. Слабый, но устойчивый пульс.

Костя взвалил Ганю на плечи. (До чего тяжелый, «гад»! А сил ведь и так уже нету.) Одной рукой прижал Ганю к себе, другой ухватил автомат Калашникова. Искать коляновскую винтовку было бессмысленно. «А ведь где-то еще девка, которую дебилы хотели съесть, — промелькнуло в голове, — после того как Малек ее оприходует».

Поиск окна, выходящего на улицу, занял долгие секунды. Дом, как ни странно, пустовал. Больше никто не напал по дороге. Ну и слава богу! Вот и окно. Уже открытое — кто-то недавно воспользовался. Костя бросил автомат, с облегчением переложил товарища на подоконник. Два глубоких выдоха… Взяв с собой «калаш», Костя переметнулся на улицу.

В двух шагах, буквально в двух шагах стоял «Урал» с коляской. Намечалось какое-то движение. Знакомая фигура в бушлате (надел-таки, просунул руки в брюки!) бросила неизвестно где добытый, но уже бесполезный огнетушитель и прыгнула на седло мотоцикла. Гриня, мать его за ногу! Дрын-на-на, дрын-на-на! Взревел мотор. Пугливое лицо уставилось на Костю.

Мотоцикл почему-то заглох, что оказалось весьма кстати. Костя вскинул автомат, спасительное оружие издало короткую очередь. Гриня, нелепо вскинув руки, дернулся пару раз и отлетел в сторону. Перекатился кубарем прямо на бетонку. Муконин перебросил автомат через плечо.

Не теряя времени, Костя обернулся к окну и вытянул друга. И уже волоком дотащил до мотоцикла и переложил в коляску.

Прежде чем отпустить ручку сцепления, Костя прощально поглядел на ярко полыхающую избу. Пожар уже охватил добрую половину.

Мир. Вашему. Дому.

Поехали!

Ветер засвистел в ушах. Эх-ма, давненько не катался на таких! Злополучный поселок остался позади. Пронеслось поле, потянулся лес.

Быстрее! На всех парах! Прощайте, скалистые горы… На подвиг отчизна зовет… Разлапистые сосны, казалось, торжествующе провожали его. Напутствовали своим многозначительным молчанием. И мелькали перед глазами лица. Нарик с исковерканной губой. Зеленый юнец Малек, оставленный в сарае. Маша, брошенная в Екатеринбурге…

Костя и не заметил, как очутился около «семерки». Заглушив мотоцикл, он сразу сходил за аптечкой и перебинтовал уже запекшуюся рану Гани, развязав руки и разорвав одежду. Рана была жуткой. Кровь выступала каплями вокруг изрытого красно-черным пятна. Во время обработки перекисью Ганя очнулся от боли и громко застонал.

— Тише ты, тише, — осадил Костя. — Все будет хорошо. Сейчас перевяжу и отвезу в больницу.

— А где эти чмори? — полушепотом осведомился Ганя, гуляя туманными глазами.

— Я их укокошил, — усмехнулся Костя, вдруг поняв всю тяжесть своей победы.

— Что, всех? — сумел удивиться соратник.

— Почти.

Потом Ганя снова отключился.

Он как будто уснул, но лоб покрылся испариной. Муконин наспех закидал все в машину — найденную в коляске «Урала» бутылку спирта, трофейный автомат Калашникова. (Как ушло, так и пришло!) Жаль, винтовка сгинула с концами, ну да ладно… В горле страсть как пересохло. Н-да, воды так и не удалось набрать. Досадно. А спиртом горю не поможешь.

Муконин, глотая остатки слюны, оттранспортировал приятеля в «семерку».

Нужно быстрей отсюда выбираться. Доставить Ганю в ближайшую больницу. А дальше придется выполнять миссию одному. Так уж сложилось, се ля ви! Японская перемать!

Руки сработали как никогда слаженно, мастеровито. Костя быстро уложил брошенные недавно поленья, поставил на них пневмодомкрат, приподнял задницу «семерки», еще раз уложил деревяшки под колеса. Сел за руль. Сцепление, газ, рывок внатяжку. Выехал!

И дорога — выходит, Бог таки снова решил помочь, — дорога дальше пошла нормальная. Былой капитальной грязи уже не встречалось. Ганя изредка тихо постанывал в отключке. У Кости тревожно билось сердце. Ему казалось, что он спиной чувствует тяжелое поле, испускаемое умирающим Ганей. Чувствует до мурашек. Ему вдруг снова стало бесконечно жаль товарища. В голове пролетели картины их совместного путешествия. Самые памятные.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Больницу Костя нашел по дорожному знаку, выросшему на окружной трассе. Съехав с моста, Костя по указателю под знаком свернул в город и где-то на окраине, среди четырнадцатиэтажных домов, обнаружил обветшалое здание Красного Креста в пять этажей. Здание располагалось буквой «П».

Припарковав машину в укромном месте, Муконин занялся приятелем. В аптечке откопал нашатырь, намочил кусок бинта и сунул под нос Гане. У раненого задергались ресницы, и он открыл туманные глаза.

— Где мы?

— Около больницы, — коротко оповестил Костя. — Как себя чувствуешь? Дойти сможешь?

— Не знаю. Слабость. Нет, я могу. Конечно могу.

— Пойдем.

Ганя зашевелился, полез к двери. Муконин подставил плечо. Ганя навалился на друга, и они пошли.