Читаем Упырь полностью

К зиме «хозяева» начали потихоньку терять интерес к шестиклассникам, школу охватывало очередное повальное увлечение — прыгучие шарики из резинового клея.

Только Санчо — Витькин «хозяин» — не упускал случая задеть подопечного. Однажды Витька принес в школу отцовскую шариковую ручку — тяжелый цилиндр из маслянисто блестящего металла в муаровых кольцах, с гравировкой: «Найдет ищущий, дойдет идущий!» А рассеянный Санчо как раз забыл ручку. Выхватил у Витьки и в ответ на жалобный протест больно треснул массивной ручкой по лбу. Развернулся и медленно пошел, важно покачиваясь. У Витьки внутри закипело, глаза прошибли слезы: «— Стой! Отдай!» — прошептал он. Но Санчо расслышал в гаме коридора второго этажа, вернулся. «— Кто тут квакает?» Витька хотел его убить, вырвать сердце и выжать как мокрую тряпку у доски. Витька неловко ткнул возвышавшегося над ним на голову Санчо в живот. Витьку ожгло, как медузу хватил. А Санчо пошатнулся, захрипел, попытался расстегнуть тесный ворот рубашки, ноги его подломились.

Санчо лежал на полу, неестественно вывернув голову на одну сторону, а ноги — на другую. Витька гордо стоял над ним, его переполняла хмельная сила.

Потом мигала синей сиреной «скорая». Санчо ловко отвертелся от четвертной контрольной по химии, угодив в реанимацию. Витька удостоился почетного занесения на учет в «детскую комнату» и неделю ходил по школе героем. А с понедельника в «Рассвете» стали крутить «Золото Мак-Кена» и редкие счастливцы, которым удалось лицезреть голые груди и ягодицы (или красочно присочинить) собирали на переменах толпы восторженных слушателей. О Витькиных подвигах забыли. Sic transit gloria.

Санчо появился в школе только после каникул. Витьке устроили темную в раздевалке. И снова всплыла злая чернота. На полу, под пологом синего и коричневого драпа, остались лежать четверо. Трясущийся от страха, Витька сам вызвал «скорую» из уличного автомата, зажимая нос и неумело коверкая голос. И снова метались по школьному двору синие сполохи.

Помня фокусы с курткой, мстительный Валерка сделал Витьке железное алиби — подруга Валеркиной мамы подрабатывала в детском зале «Рассвета» уборщицей. Она достала друзьям три надорванных билета. Чуть было не случился конфуз, когда дотошный секретарский комсомолец прознал, что в тот день в детском зале шла сказка «Морозко». Шкет, ни на секунду не потерявший самообладания, тут же с сокрушенным вздохом признался, что, мол, да, урок прогуляли, пошли в кино покурить на последнем ряду (ну не в парке же на морозе!) — пришлось всем троим героям дружно закурить.

С тех пор и потянулась за Витькой боязливая слава и восхищение противоположного пола, по молодости лет еще им не замечаемое, до поры, до времени…

* * *

Драки не было. Виктор драться не умел. Не нужно ему это было никогда. Они навалились на Виктора жадной кучей и тихо, по одному, сползли на пол.

Подхватывая за ноги, Виктор перетаскал их в угол. Он не был брезгливым. Шесть остывающих теней не мешали ему спать. С того дня, когда он первый раз убил человека, прошло достаточно времени, чтоб испить сполна черноты и привыкнуть к этому напитку…

В армию Виктора загреб июньский студенческий призыв после первого курса, с того года как раз сняли бронь во многих институтах. Из Москвы день за днем летели ИЛ-62-е в далекий Иркутск, выплевывая в объятия команд ППЛС очередные порции «пушечного мяса», а точнее, принимая во внимание основную функцию молодого бойца, «мяса шваберного». Причудливый зигзаг судьбы Виктора уперся в казарму КЭЧ в глухом танковом поселке Очинтар у самой монгольской границы. До поселка пришлось четыре часа трястись по разбитой грунтовке в кузове «Урала».

Задница болела. Первая солдатская баня оказалась едва теплой. Первый солдатский ужин — тошнотворным. Ответственный по батальону — лейтенант Гоша Подлуцкий по кличке Свин — распределил «самцов» по тумбочкам и ушел спать в каптерку. С КПП позвонили — дежурный по части в обход собрался, казарма настороженно замерла.

Только ошалелый дневальный с выпученными от бессонницы глазами (чтоб не уснуть) сусликом замер над тумбочкой. Виктор отрубился мгновенно. Сон его был безмятежен. Страшные рассказы об армейских безобразиях его не пугали, к восемнадцати годам наглая самоуверенность стала его второй натурой. Дневальный растолкал его за полночь: «Иди, там, тебя зовут». Виктор не обратил внимания на его бормотание, а вот отлить действительно не мешало бы.

Их было четверо, четверо «котлов ЗабВО». «Дедушки» в ту ночь имели занятие более интеллектуальное: неспешно квасили «откат»[4] в бытовке. «Котлы» курили в умывальнике, прислуживал «молодой» Колька Мурзыченко, Мурыга. Забыл уже, как сам в «самцах» со шваброй летал. Виктор окинул сонным взглядом всю пятерку, протиснулся в туалет, грубовато подвинув одного плечом. Четыре очка свежо пахли хлоркой, на пятом громоздилась куча.

— Эй, самяра, это твои земляки тебе оставили, чтоб, значит, всем поровну.