Читаем Упырь полностью

Линь натянулся. Вытянул якорь, ага, не ошибся, вот она, сеть, почти что чистая, тины шторм мало накидал. Сложил на дно весла, надел матерчатые рыбацкие перчатки, развернул лодку вдоль сети. Куда ближе к концу: влево? вправо? Пойдем влево, перебирая по сетке руками, медленно, чутко. Дело не хитрое, но тоже опасное, особо по волне. Лодка бортом к волне становится, тут уж ничего не сделаешь, и не дай бог за борт улететь — в сети запутаешься — смерть, сильно повезет, если ножом порезать сможешь.

Перебираясь руками по верхнему краю сети, Виктор быстро добрался до конца, выдергивая по пути скользкие зеленые пучки тины. Пусто. А чего ты ждал? По две рыбины на десять метров? А теперь в другую сторону.

Сначала Виктор почувствовал легкое волнообразное колыхание, вскоре увидел далеко впереди по сетке светло-серый блик в воде. Теперь тихо-тихо. Если рыба сидит в сети слабо, может и ускользнуть. Нет, порядок. Вот у самого борта видно удлиненное острорылое тело. Севрюга? Скорее, молодой шип[2]. Подхватил острым крюком под жабры, пара глухих ударов колотушкой по голове, закинул на нос лодки. По спине рыбины — ряд острых костяных бляшек (точно не осетр, у того бляшки по всему телу), без рукавиц и делать нечего. Орудуя большим гнутым гвоздем, ловко освободил рыбину из сетки, зацепившейся за многочисленные костяные крючки. Жирно плюхнувшись на дно лодки, шип очнулся и начал биться, мало реагируя на увесистые удары колотушки.

Терпеть сил не было, их вообще оставалось не много. Последний час Виктор продержался непонятно на чем, на каких резервах. Его колотило, то ли от слабости, то ли от предвкушения. Швырнул на корму разделочную доску. Прижал ладонь к плоской теменной кости рыбины, и та успокоилась.

И снова забилась, когда широкое лезвие вспороло брюхо от анального отверстия до самых жабр. Виктор погрузил руки в теплые, кровавые, истекающие жиром внутренности рыбины. Кисти ожгло так, что он чуть не закричал. А потом тепло потекло вверх по рукам, пьянящей волной ударило вверх, живительным водопадом омыло все тело. Виктор покачнулся. Нельзя расслабляться, надо работать быстро, пока жизнь не успела бесполезно истечь из умирающего тела.

Рубанув спинной хрящ, резким круговым движением отрезал голову. Прижал ладонь к мгновенно почерневшему срезу, отбросил мертвый кусок плоти далеко за борт. И принялся деловито резать оставшийся обрубок тела на узкие полосы, оглаживая каждую ладонями. С каждым разрезом тепла оставалось все меньше и меньше, совсем капли. Но и их не надо упускать.

Землисто-серый, мягкий, как замусоленная мочалка, обрубок улетел гораздо дальше, чем голова. Виктор с хрустом выпрямился. Следующие двадцать метров сетки принесли тонконосую севрюгу, похоже, икряную, и крупного осетра. Виктор был доволен уловом. У самого конца сети почувствовалось тяжестью и увиделось дрожащим белесым пятном массивное тело. Неужели тюлень? Вот не кстати-то! В отличие от рыб, тюлень, застряв в сети, начинает задыхаться, бьется и путается все больше, наматывая порой на себя метров по десять сетки. Извлечь его потом — еще та морока! Виктору раз даже пришлось из-за глупого, но уж больно настырного белька[3] везти сеть на берег, в лодке распутать не смог.

На этот раз обошлось: в сети смирно спала, едва зацепившись боковым плавником, крупная полутораметровая белуга. Говорят, из всех осетровых у белуги мясо наименее вкусное. Виктору же важнее было, что белуги вырастают длиннее и толще всех.

Виктор посмотрел на часы — четверть шестого, долго провозился. К берегу, к станции Виктор греб быстро, как на гонках в институте, не сбрасывая темпа ни на один взмах, экономя доли секунды на обратном ходе весел по воздуху, откидываясь в гребке назад почти горизонтально, нос рассекает воду с радостным пенным шелестом.

Виктору нравилось грести. Он любил бесшумный «рыбацкий ход», волнообразно-плавный, экономный, и все же, при достаточной сноровке, быстрый.

Он любил скоростную греблю, когда важна идеальная симметрия движений обеих рук, когда нужно сосредоточенно следить за каждым сантиметром хода весла, чтоб не погружалось излишне глубоко, но и не выходило на поверхность даже самым краем.

Ему нравилось грести в шторм. Тут мало просто силы, тут не достаточно просто махать веслами. Надо чувствовать лодку. Подстраиваться под ритм волн, каждым взмахом весел борясь с их коварными попытками развернуть лодку бортом к волне.

Надо уметь держать курс, выбирая путь, как в жизни — то ли маневрировать галсами: сначала поддаться, идя вдоль волн, потом резким гребком развернув нос на волну, дерзко вспороть ее гребень, так проще жить, но сложнее потом вернуться на тонкий визир курса, вернуться, чтоб через секунду снова уйти с него — дальше вперед, продолжая резать гребни волн, или обратно назад, скользя по их воле. Но можно сразу презреть волны, в душе понося их, держать курс по прямой, каждым гребком борясь с неустанными боковыми толчками, вполовину съедающими твои усилия продвинуться вперед, а правая рука тупо ноет, а левое весло едва касается волн.