Читаем Untitled.FR11 полностью

- Да ладно, скажешь тоже! Давай лучше сгоняем посмотрим, как там наши! Что-то мне не нравится здоровье Вани! Начал опять покашливать.

- Весной у него всегда так. Но температуры нет. Он крутит такие маленькие кулёчки из газеты и плюёт туда то, что откашливается, чтобы Паша не стирала его платки. А потом Паша сжигает это в печке. Периодически она сдаёт его мокроту на анализ - боится за детей. Помнишь, на день рождения Саньки к ним приезжал в гости Николай Евсигнеев со своей Серафимой, так опять они пели эту «Тубе­розу»! «Чёрную розу, эмблему печали, в час расставанья ты мне преподнёс, мы оба сидели и оба молчали, нам плакать хотелось, но не было слёз.» Разреветься можно! Серафима плакала! Эта песня родилась, когда не только туберкулёз, но и воспаление лёгких не лечилось, эти болезни были приговором. Причём чаще уми­рала молодёжь. Известна история, когда молодая девушка сама ушла из жизни вслед за одним из таких несчастных, а друг этой пары написал этот душеразди­рающий романс. Ну что, полетели?

День рождения Борьки отметили скромно, без гостей и песен. Попили чаю с пирогом, вручили Борьке подарок. Веселиться причин не было: вся страна оде­лась в траур.

* * *

Паша обживала новую квартиру в Давыдовке - она была намного скромнее предыдущих. Небольшая кухня с печкой, две комнаты со стенами, побеленными мелом. Двухквартирный дом с выходами на противоположные стороны стоял под старыми липами, здесь же росло несколько дубков, рядом - колодец с намотан­ной на барабан цепью и металлической ручкой. За небольшим полем начинались овраги и лес: для ребятни - заманчивые просторы для исследований, для Паши - вечный предмет страхов и переживаний. Она уехала от речки, а теперь - этот лес! Места тяжелейших боёв с немцами были напичканы укреплёнными пунктами, окопами, ходами сообщений и брошенным ржавеющим оружием.

У Паши стал портиться характер, и во многом благодаря Санькиным «скром­ным» усилиям. За три года он принёс три потрясения, три семейные трагедии: спокойный и рассудительный Иван, как мог, успокаивал жену, но квартирная сце­на каждый раз сотрясалась бурей со стонами и рыданиями.

Иван говорил Саньке: «Ты у нас как дед Щукарь! Он тоже все беды к себе при­тягивал, и тоже - совершенно на ровном месте».

Как-то Марчуков собрался к колодцу за водой, и Санька тут как тут:

- Пап, давай я ведро понесу!

Иван замешкался на одну минуту дома, а сын стрелой - к колодцу. Что ж, пока отец подойдёт, он и сам вытащит полное ведро, не раз уже помогал Борьке. Еле доставая в верхней точке ручку, Санька принялся наматывать цепь, таща полное ведро наверх. Неожиданно ручка выскользнула из рук и. - мгновенный удар сверху по лбу.

Мальчишка отлетел на землю, и подбегающий Иван увидел лежащего сына: всё лицо его было в крови. Схватил его на руки и - домой, всего-то бежать пят­надцать метров. Уже после он думал: «А ведь надо было кровь вытереть!»

Только он появился на пороге - Паша так и села на стул: всё лицо Саньки в крови, а голова, как она рассказывала всем, безжизненно повисла.

Иван положил сына на диван, кинулся за нашатырём для Паши. Тем временем Санька поднялся, подошёл к матери и принялся её успокаивать.

Паша пришла в себя и стала осматривать его голову. Выше лба вздулась шиш­ка, сорван кусок кожи на лбу и переносице, но переносица цела! Удар пришёлся вскользь: каких-то несколько сантиметров - и металлическая ручка могла размоз­жить череп.

- Сынок, голова кружится?

- Да нет, мама!

- Может, тошнит?

- Нет, не тошнит.

Пришла очередь Ивана получать удары и в бровь и в глаз: «Как ты мог оста­вить его одного?» и т.д. и т.п.!

Паша успокоилась не скоро, и только после того, как мальчишка стал бегать, как будто ничего не случилось; он быстро забыл о своём несчастье.

Младшей, Оленьке, в апреле исполнилось пять лет, и с ней особенных проблем не было: её за целый день можно было не услышать - копалась с игрушками, и не дай бог, чтобы кто-то взял у неё из рук что-нибудь: вот здесь неожиданно про­сыпался характер, и она могла закатить концерт.

Иван особенно любил младшенькую, потакал всем её капризам, носил на ру­ках и называл не иначе как «Олюшка». И хоть она болела не больше, чем другие дети, - то корь, то золотуха, - мать считала её состояние болезненным и усматри­вала в этом последствия собственной травмы, которая случилась с ней во время беременности.

Иван работал в правлении, которое было недалеко от их дома, но основное время он проводил на полях, куда уезжал на газике, выделенном главному агро­ному. О верховой езде Марчуков стал постепенно забывать.

Второе несчастье с сыном приключилось на второй год жизни в Давыдовке, когда он был на работе и стоны и стенанья Паши не слышал, зато вечером в пол­ной мере его грудь оросилась её слезами.

Как-то летним днём Санька носился с мальчишками по окрестностям и прибе­жал на обед с покарябанными, напухшими губами. «Что, подрался?» - спросила Паша. «Нет, ударился» - коротко ответил сын. И лишь когда он стал подносить ко рту ложку, мать увидела на месте двух ровных передних резцов прореху: