Кто-то на верхних рядах надул большой воздушный шар и бросил его вниз. Громадная сфера летела над рядами, пока не отскочила от головы сидевшего ниже зрителя. Кто-то ее поймал и запустил ею в какого-то лысого мужика. Толпа возрадовалась.

Лысый встал, гневно осмотрелся вокруг, увидел смеющуюся молодую женщину, которая стояла через ряд от него, и, размахнувшись, изо всех сил бросил шар ей в лицо. Тот ударился с хорошо слышным шлепком, а потом куда-то отскочил. Аудитория ответила громовым смехом.

Настроение толпы менялось, и она становилась малоуправляемой. Хови это чувствовал. Неожиданно он понял, что остался на паркете перед трибунами в одиночестве. Остальные или вышли из зала, чтобы купить себе что-то из еды или напитков, или сидели на местах. Та публика, которая раньше барражировала перед трибунами, исчезла. Хови посмотрел на выход. Затянутая в кожу группа вернулась в зал и теперь смотрела на него.

Тут он сообразил, что на него смотрят абсолютно все. И если кто-то вышел поесть, покурить или что-то выпить, то таких было меньшинство. Почти все места на трибунах были заняты.

И все как один смотрели на него.

И если раньше ему не было страшно, то теперь он реально испугался. Скрытая угроза, которую раньше он только ощущал, теперь прорвалась наружу и была направлена прямо против него. Хови попытался нажать на тумблер своей коляски, но рука ему не повиновалась – казалось, паника обездвижила его пальцы. В отчаянии он еще раз попытался отыскать Фрэнка и Эдди среди уставившихся на него лиц, но не увидел ни того ни другого.

Надутый воздухом шар попал ему по голове.

Его бросила девушка из средних рядов, и ударил он совсем не больно – слегка задев его голову, отскочил и покатился по площадке, – однако со всех сторон раздался грубый, дикий хохот, и именно этот хохот, больше чем что бы то ни было, заставил его понять, что происходит.

Хови нажал на тумблер и направил коляску к выходу.

В него бросили еще один мяч.

На этот раз – баскетбольный.

Тот сильно ударил по его коляске, попал по мотору, расположенному за сиденьем, и развернул коляску влево. Хови сильнее нажал на рычаг.

Никакого эффекта.

Мотор не работал.

В него полетел еще один баскетбольный мяч, попавший прямо в грудь, и он откатился назад, к восторгу хохочущей толпы. Мяч был тяжелым, бросили его с силой, и он чуть не выбил из Хови всю душу. Почувствовав резкую боль в груди, обхватил мяч руками.

– Кидай, – синхронно крикнули несколько человек из толпы. – Кидай!

Крик подхватили трибуны, все скандировали одно и то же слово, и Хови понял, что кричат ему. С трудом выпрямив тело, он вдруг подумал, что вся злоба, которую он видел вокруг, существует только у него в голове и является результатом его и Джима паранойи последних недель. Это просто игра в перерыве между периодами. Кто-то бросил мяч ему, теперь он должен отпасовать его дальше. Конечно, бросить его он не может, но…

Еще один баскетбольный мяч попал ему в затылок, и от этого удара Хови дернулся вперед и чуть не выпал из кресла. На глаза навернулись слезы, но он задержал дыхание и смог сдержать крик. Вокруг люди громко хлопали, смеялись и улюлюкали. Зал ходил ходуном от грохота топающих ног.

Тот мяч, который он держал в руках, скатился по его ногам на пол.

Еще один мяч попал по колесам его коляски, и она вновь развернулась. Теперь Хови смотрел прямо на трибуны. Сквозь слезы он увидел несколько человек с баскетбольными мячами в поднятых руках. Сердце его билось так сильно, что казалось, что оно вот-вот выскочит наружу, и вдруг Хови ощутил абсурдное, детское желание заплакать.

Он вскрикнул, когда мяч попал ему в плечо, и почувствовал, как от этого удара ломаются хрупкие кости. Еще два мяча, брошенные с величайшей точностью, попали ему в голову.

Хови выпал из коляски.

Он ничего не мог с этим поделать, не мог никак затормозить падение и все еще пытался вытянуть вперед руки, когда они переломались под весом его тела, ударившегося об пол. Голова ударилась об пол с резким хрустом, и хотя это было не так больно, как попадание баскетбольного мяча, от удара потекла кровь, и Хови почувствовал на щеках и на лбу теплую, жидкую, липкую субстанцию.

Вот теперь он действительно плакал: ему было больно и страшно, он чувствовал себя униженным и поэтому всхлипывал, как маленький ребенок. Двигаться он вообще не мог, но смог поднять свои мокрые глаза, в которых стояли слезы, и рассмотреть ряды зрителей, стоявших на трибунах с баскетбольными мячами в руках. У себя за спиной он услышал грохот, напоминающий бег растревоженного табуна, – это зрители с противоположных трибун бежали к нему.

– Нет! – крикнул Хови из последних сил.

Но его никто не услышал, и он отключился в оранжевой дымке.

II