Спал, валялся в постели, снова спал. Дверь своей комнаты не отворял. Иногда в полусне сквозь тонкую стенку слышал, как на галерее беседуют тетушка Луци с торговкой из табачного киоска, с которой они уже успели подружиться. Иногда приходила мама, пыталась меня разбудить, но я просил оставить меня в покое: кажется, я заболел.

В конце недели я все же поднялся. Выбрался на кухню, сел на табуретку и, к своему удивлению, отметил, что мама как ни в чем не бывало хлопочет, занятая своими делами.

И девчонки ведут себя так, словно ничего не случилось и мы никуда и не уезжали.

В этот день я рискнул выйти на улицу и убедился, что ни в нашем доме, ни по соседству никому до нас и дела нет. Может, и не знают о наших похождениях, а если и знали, то всё давно забыли. Не сговариваясь, мы и у себя дома не заводили никогда об этом разговора, будто никуда и не двигались с места.

Сидеть дома было невмоготу, и я отправился побродить по улицам.

Страсти поулеглись, все меньше людей бродило без дела, и во всем чувствовалось больше порядка. Заработали заводы, учреждения, начали торговать магазины.

И в один прекрасный день я почувствовал, что бездельничать больше не могу. Пошел к себе в цех. Уже близко был от завода. Но возле мастерской сапожника Дюриша остановился, решил сначала осмотреться. Дюриш увидел меня в окно, зазвал к себе, стал расспрашивать. Он говорил так, словно я уже давно снова работал и выскочил из мастерской на улицу всего на несколько минут. Здесь, на окраине, приятно пахло деревней, вдоль грунтовой дороги стояли маленькие домишки, росли деревья. Словно город был где-то далеко-далеко отсюда и здесь всегда царил мир и покой.

Сапожник чинил старый ботинок, а из кухни в его мастерскую тянуло вкусным картофельным паприкашем. Это тетушка Дюриш стряпала обед. А мы с ее мужем беседовали: вот уже скоро и снег выпадет — вон какие тучи нависли, и туман стоит, и как хорошо, что нет морозов, не вымерзнут озимые. И ни одним словом о том, что было.

Сапожник, видно, намеренно избегал этой темы, но он и не догадывался, как хорошо он поступает. Работал он быстро. Закончив, поднял ботинок, показал с гордостью:

— Будет как новенький!

А меня эти его слова в сердце кольнули, как укор: ведь я-то все еще нигде не работаю!

Еще ниже опустился к земле туман, и полдень уж отзвонили на колокольнях, а в воздухе закружились первые снежинки, когда я наконец набрался смелости заглянуть на свой заводской двор, погладить лохматую шею Мохнача. Пес сразу же признал меня и стал тереться о мое колено, как старый приятель.

Шаг за шагом я приближался к зданию цеха, и вот я уже стоял у окна. Пол завален стружкой, грохочут станки, гигант Балигач трудится над какой-то деталью. Рядом с ним незнакомый мне парнишка, помогает ему. А в углу старый дядюшка Шандор хлопочет у своего верстака. Взглянул я на них, почувствовал свежий запах древесной стружки и вдруг все на свете забыл.

Я снова был у себя дома, по рукам пробежала приятная дрожь, ладони зачесались: руки просили работы.

И я постучал в окно. Гигант Балигач прищурился, подошел к окну и, узнав меня, развел руками и басовито гаркнул, так что я и через стекло услыхал:

— Смотрите-ка. Снеговик!

А я действительно сделался похожим на снеговика: снег валил уже хлопьями и, пока я глазел в окно, вырядил меня в новое, белое одеяние.

Внутри цеха от тепла «буржуйки» снег быстро сбежал с меня ручейками. Новый ученик очень удивился, когда я, подойдя к старому мастеру, набравшись духу, спросил:

— Дядя Шандор, можно мне будет опять работать?

Старик сдвинул на лоб очки, оглядел меня с ног до головы и, насупив брови, спросил:

— А пораньше это тебе не пришло в голову?

— Пришло, — возразил я. — Я к вам домой заходил, в начале ноября. А сосед ваш сказал, что вас уже третий день не видно. «Может, говорит, за границу уехал».

Дядя Шандор кивнул, вроде даже усмехнулся:

— Ну, а ты? Отощал, будто борзая. Где скитался-то так долго?

Что таиться? Все равно однажды придется рассказать. Стараясь не глядеть в глаза старому мастеру, я сказал:

— Много, где побывал. Под конец — на австрийской границе. Оттуда пограничники домой отправили.

Дядя Шандор вернулся к своему верстаку, оставив меня одного. Молчали и Балигач и новенький ученик. Я постоял немного и вышел за дверь. На дворе снег уже все нарядил в белое: землю, крыши, деревья.

— Вот и зима. Хорошо, еще не было больших холодов, — сказал я и вспомнил брошенную где-то на поле тележку, на которой я вез через границу хромого Йошку. Наверное, ее совсем уже запорошило теперь снегом.

Возле сапожной мастерской дяди Дюриша меня нагнал новенький ученик. Хлопнул по плечу, схватил за рукав:

— Вернись! Дядя Шандор зовет. Говорит: «Куда этот лопух девался? Я, говорит, и не заметил, как он улизнул». Давай побыстрее. Завод наш заказ большой получил. Надо теперь поскорее транспортеры выпускать.

И снова для меня зима на лето повернулась. Право, мне так показалось, что опять солнце выглянуло.

— Ладно, — сказал я. — Бежим.

И мы оба побежали к цеху.

Послесловие