Читаем Улица Пратер полностью

Я обвел взглядом этот промокший, продрогший, притихший кочевой табор, собиравшийся отправиться навстречу новой жизни. Малыши спали на руках у матерей, супруги-старички, понурив головы, смотрели на огонь костра, молодежь тихо перешептывалась: ни визга девчонок, ни мужских грубоватых анекдотов. Даже Денеш помалкивал.

Было очень тихо, над головами небо — без звезд. Мне припомнилась одна старинная песня, ее иногда напевала мама: «Покинул край родимый…»[9]

Но сейчас ни мне, ни кому другому и в голову не пришло бы запеть, даже потихоньку, себе под нос. Странное, гнетущее состояние. Но вот кто-то встал и подал сигнал отправляться дальше. Потушили костер, все стали собираться. Я подошел к Денешу и попросил его присмотреть за Йошкой, но не так, как до сих пор, а по-честному и благородному. Я бы сам помог ему, но мне ведь нужно возвращаться.

Денеш растроганно обнял меня, похлопал по плечу и пообещал сделать все. Но я хоть и знал, что обещание его вполне искреннее, все равно не очень верил в него. Поэтому у меня сердце заныло, когда я простился с Йошкой и они двинулись снова в путь. Маленькую тележку они бросили: Йошка божился, что теперь-то уж, отдохнув, он и сам одолеет дорогу пешком. Некоторое время я еще видел их, но вскоре они потонули во мгле, и последний звук их голосов растворился в ночи. Это был голос Йошки, крикнувшего мне напоследок:

— Прощай, Андриш…

Но вот я повернулся и зашагал — в свою сторону, на Будапешт. Почти целый день ушел у меня на это. Вернулся домой по уши в грязи, измученный, как пес.

— Завтра едем, — сказал я маме. — Через границу пройдем запросто. Опасности никакой. Собирайтесь! — и лег спать.

Но на другой день мы еще не поехали.

— Нельзя же все так вот бросить, — сказала мама. — Да и ехать мы не можем с пустыми руками, как нищие. Кое-что нужно продать, остальное — как следует упаковать.

Тщетно я доказывал ей, что это не путешествие в вагоне первого класса и что, мол, я видел ребят с тремя яблоками и куском хлеба в кармане. Она отмахивалась и говорила: сама знаю, не маленькая. Прежде она со всеми соглашалась, а теперь вдруг с невиданной решительностью принялась продавать все ценное. Может, это был только способ подольше оттянуть отъезд, но она стояла на своем.

— Не согласна я, — говорила мать, — ни за что ни про что размотать добро, что целую жизнь своим горбом наживала.

Девчонки ссорились с ней, торопили. Я тоже уже начинал нервничать: меня мучила совесть из-за Йошки, которого я бросил одного там, на чужбине.

«Помочь надо ему, — думал я, — может, ему сейчас очень трудно».

Но все было напрасно: мама никак не могла собраться. Проходили дни, недели. Уже весь дом знал о наших сборах; одни поглядывали на нас сочувственно, другие косились. Хотя, может, это я сам вбил себе в голову, потому что мне было как-то очень уж стыдно людей. Однажды я повстречал на лестнице Жужу Ола и на этот раз сам поспешил отвести взгляд в сторону — она, наверное, тоже слышала и теперь думает обо мне: бежишь, «национальный герой»! В конце концов я совсем перестал выходить из квартиры, бездельничал, валялся на диване. У меня было одно желание: поспать. Когда спишь, все хорошо. А проснулся — нервы, кажется, вот-вот лопнут от напряжения. В середине декабря мы все же двинулись.

Надо сказать, что это, второе, путешествие было еще труднее первого. В дороге после всех треволнений заболела мама. Пришлось остановиться в городе Дьёре, три дня ждать, пока она поправится. Но и после этих трех дней вид у нее был такой, что жалко было смотреть. Руки дрожат, на щеке нервный тик, исхудала — одним словом, едва на ногах держится. Проводника мы нанимать не стали: я сам хорошо помнил дорогу. Но зря мы пробирались через лес по горам и долам — в конце пришлось нам рысью бежать обратно. Потому что у речки я заметил пограничный патруль.

Дул ледяной ветер. К тому времени уже ударили морозы. Мама спотыкалась, падала, а под конец опустилась на землю и сказала, что не сделает больше ни шагу. Когда же она снова согласилась идти, мы заблудились и чуть не угодили в руки солдат.

Страшная это была ночь. В отчаянии искал я какую-нибудь заброшенную, но верную тропу к границе и ругал себя, что сбился с пути. А в общем, я понял: обстановка сильно изменилась.

Перед рассветом мы сделали последнюю попытку. Промерзшие до костей, измученные вконец, двинулись мы по новой тропе. Маму почти без сознания перетащили мы через ручей, и тут, когда было уже рукой подать до цели, нас остановили пограничники.

Ответ за все я взял на себя, сказал, что это я уговорил семью бежать за границу. Их усадили в машину и отправили назад, а мне дали пару затрещин и посадили под стражу. С недельку продержали в КПЗ на границе, потом отослали в Будапешт.

Вот как все это было. Думал: не переживу позора. Домой плелся — не смотрел ни направо, ни налево. Мимо табачного киоска и бакалейной лавки тетушки Котас я пулей промчался, даже глаза закрыл, чтобы случайно не увидеть кого-нибудь из знакомых. Дома забился как суслик в нору и дня два даже в коридор носа не высовывал.