Читаем Улица Холодова полностью

Выясняю, что Pravda на грани разорения, половину этажа Саймон сдает арабской фирме, я здороваюсь по утрам с покрытыми девушками у лифта. Саймон не берет меня на работу после стажировки, мне обидно, но я снова чувствую себя чрезвычайно счастливой и свободной. На меня тем временем нарастает еще полтора лукового слоя русского иммигранта. А через год Pravda перестает существовать. Через несколько месяцев я нахожу стажировку в Лондоне. Здесь проще, в агентстве много иностранцев. Все почти мои ровесники и ровесницы. У сотрудников и сотрудниц разные акценты и разный уровень языка. Я снова постоянно работаю, приезжаю в арендованные комнаты только спать, изредка готовлю ужин на общей кухне. Время от времени переезжаю, снимаю жилье у бабушек – киприотской, ирландской. Мне удается начать общаться с коллегами, мои луковые кожицы не отпадают, но чуть отслаиваются. Узнаю, что тут есть профессия creative. Это же я! – думаю я. Чтобы мне было проще объяснять свои идеи, научаюсь фотошопу и иллюстратору. Придумываю, например, маскулинный дизайн шампуня для мужиков в виде смятой, сжатой упаковки. Мои идеи по-прежнему редко покупают. Но я прохожу стажировку.

Мне платят «peanuts», гораздо ниже рынка. Впрочем, остальным тоже. Все мы мечтаем со временем найти «достойную работу». Но тут нам весело, интересно и свободно. Для моих коллег сходить в театр значит отправиться на мюзикл «Король Лев», никто, кроме испанских дизайнеров, не знает Альмодовара. Никто не оканчивал художественных училищ, философских и филологических факультетов, как мои прошлые коллеги, и даже стремных журфаков, как я. Реклама, дизайн – вот их специальности в вузах, где они учились 3–4 года. Вокруг меня нарастает кожица снобизма.

Все годы жизни в UK я приезжаю в Россию, подглядываю, но как бы боковым зрением. Читаю иногда блог «Эха Москвы». Я так много и отчаянно работаю, мотаюсь, делаю такое усилие в коммуникации, что не успеваю использовать и понять Лондон. Только то, что он недопустимо дорогой. За год своей жизни там я только два раза бываю в Тейт. Cуществую в щели межкультурья.

49.

О взрыве в Московском метро мне сообщают с утра коллеги в лондонском офисе. Говорят, что название станции начинается на «L». Я пишу всем, кто у меня остался в России и мог быть в Москве на Лубянке в это время. Все они в порядке.

Переезжаю в отдельную студию-чердак на пятом этаже викторианского дома в дорогом районе Crouch end. Зарплата еле покрывает стоимость аренды, на council tax[12] уже не хватает. Мне помогает Волшебный помощник. Вся моя квартира размером с комнату, в которой я выросла, плюс мелкий аппендикс ванной. Здесь всегда душно. Единственное окно врезано в потолок. Зимой, когда я его открываю, снег падает на кровать. Внешне моя жизнь выглядит круто. Я живу в мансарде в Лондоне, работаю в рекламном агентстве. Внутри меня расцветает ужас. Волшебный помощник далеко, в другом городе. Я не понимаю, что и зачем я делаю. Мне никогда не устроиться тут в звездное или хотя бы нормальное агентство с нормальным социальным пакетом, моя зарплата не станет больше. Главное, я не понимаю, зачем именно живу. Но я должна радоваться, что в этом городе я получаю хоть какие-то деньги за любимую работу. Я пытаюсь уговорить себя, что она любимая.

Мы с коллегами берем черный кэб в центр. Разговариваем с таксистом-индусом, он спрашивает меня, правда ли то, что в Москве так жарко, что вокруг пожары и невозможно дышать. Мне пишет об этом мама, и я что-то вижу онлайн, но у меня еще нет соцсетей, я не знаю подробностей, детали меня не интересуют, я киваю таксисту.

Для рекламы Levis мы делаем разные вешалки для одежды. Я вдруг решаю смастерить Russian hanger[13]. Рисую румяное лицо с красными щеками, клею его на железные плечики, прикрепляю косу из джутовой веревки. Получается страшно красиво. Через 12 лет я буду видеть подобные работы в Москве на выставках молодого современного искусства. Так, с металлической вешалки с косой и румяного лица из бумаги, началась моя работа с русским фольклором.

50.