Читаем Улялаевщина полностью

Над красными теплухами и бочками цистерн

Нервно варился картавый клокот.

-"Аллюр". Верхами узду через ров кинь,

А там по ростоши, где снег хоть и смерз,

На скаку разлетелись чернодубки, махновки,

Заячьи наушники с разнузданной тесьмой.

Шибающая в кос улялаевская ругань

Жирнее копченого буженя,

Прыгала в печенки, селезенки и по кругу,

В бога, божиху и боженят.

Первые спешась - в зубы нагайку,

Сдунув усищ лебединое перо,

Вывинтили на разъезде гайки

И грохнули рельсы поперек.

Паровоз поперхнулся. Бандитский хаос

Осторожно в заезд протянулся в лаз.

Промышленник выскочил на вестингауз,

Крича, что он за советскую власть.

Машинист с молочными глазами от испуга

Не знал-сказать "товарищи" или "господа",

Но все же объяснил, что в цистернах уголь,

А нефть в вагонах, только путался в пудах.

Студент-путеец поймал себя на том,

Что забыл свое имя, но вспомнил: "Б. Боев".

А с ним и этажерки, чеховский том,

Муху, раздавленную на обоях,

Абажур над лампой, сшитый женой

Из желтого шелка, чтоб было красиво

А тут-степуга, ветра, "они"- божембй,

Какая неуютная наша Россия.

Но смазчик крикнул: "Эй вы там, а ну-кася!

Скоро расстрел-то? А то до утра

Надо б еще перестукать буксы

Да подвинтить кой-где буфера".

Смазчик! Здорово! Сердце пружит

Всем стало весело, вкусно и тесно.

Есть ребята, с которыми жить

И погибать бывает чудесно...

Но Улялаев, обжимая ребра

Вороной лошади, щурил за Чаган1;

Потом заховал в кобуру наган,

Махнул хвостом и тронулся: "Добре".

___________

1 Чаган - приток Урала.

К вечеру с белым флагом смазчик,

Наш Б. Боев и спекулянт

Шли через мост на казачьи поля

И хором молились: "Господи, аще.."

Хотя каждой Думе отпущен талант спать,

Но тут неудобно: исключительные дни

Дело в следующем: для них

Прибыл неожиданно угольный транспорт,

Но так же неожиданно появилась банда,

Которая заняла чаганский мост

Она пропустила бы, если бы дан бы

Куш эдак золотых в сто.

Что ж? Делать нечего - карманы, таращась,

Заплакали царенками в кожаный мешок,

И опять с белой тряпочкой, ожидая шок,

Поджимая коленки, ступало "Аще".

Улялаев сунул мешок за пояс,

На тендере в уголь загруз кочегар

И четкой чечеткой через Чаган,

Вкрадчиво накачивая, закачал поезд.

Шарики, пузырики, бульбочки паров,

Маховики и кривошипы

Покрыли путь, и в сифонном шипе

Состав влетел на перрон.

Еще кикались о воздух голубые яйца,

Еще тормоз и колеса тянули "51",

Но теплухи в бабах распахнулись - И...

Черные от сажи айда улялайцы.

Дым пальнул музыкальным гамом,

Пулеметы поливали. Конница в облет.

Тройки, воздух пеня ногами,

Жжеными копытами шипели об лед.

Дюймовка разразилась - и над городом гром-бух!

Сабли турецкой луны ясней,

Срубленные пальцы ощупывали снег,

Головы прыгали, дымясь, как бомбы.

Лужами мерзла лиловая кровь,

Оползая на снегу географической картой.

Весело скакал и звенел погром.

К вечеру стихло. Второе марта.

У здания театра афиша: борцы,

Водевиль "Вот так муж" с участием Ауэр,

А над ним на казацкой пике траур

Череп и скрещенные берцы.

Там штаб. Двери ударятся.

Выклик: Ермак, Байгузин, Коньков,

И, паром дымясь, всю ночь ординарцы

Пускали своих мохнатых коньков.

И вот из тьмы гундосый квак,

Желтый фонарь, голубая шина

И плавно подкатывается машина

С маркой на кузове: "Бенц-Москва".

И штарчешки шаря галошей крыло,

Шам Махорин в шобачьей шубе

Подбирает шкелет, и бандит трегубый

Из кузова прыгает чубом на лоб.

За ним багровеющий "Мерседес"

С цилиндром кареты, лоснящимся нагло,

И лихой казачина с шашкой наголо

Купэ раскрывает: "Пожалуйте-здесь".

Дальше пошла вереница саней

И всюду под саблей быстроглазой и голой

Шинель николаевская, красный околыш,

Тонкая поддевка, песцовый снег.

И пока партер расцветал в нарядах,

Где щурился князь, моргал иерей

Часовые грозили в удвоенных нарядах

Пулеметами с галлерей.

Занавес вздул свои облака.

И в путанице декораций и падуг,

Где громкой краской капал плакат;

"Собственность - кража". "Анархия - порядок",

Из-за черного бархата, где череп и кости,

Из папахного гнездовья бандитских вождей

В шашке, винтовке, нагане и кольте

Вышел теоретик анархизма Штейн.

Щегольская романовка, на ногах бурки,

Каких, однако, не носят на востоке,

Торжественное "Я" отвращенных буркул

И от лапок пенснэ отеки.

"Граждане! Россия страна хлебороба.

Из них теперь 70% таких,

У которых при лошадности своя корова,

Своя десятинка, свои катки.

Значит в России средний крестьянин

Есть статистически "средний человек".

Какой же нам смысл в двуглавой главе?

Куда ж нас буржуй и партиец тянут?

В довоенное время 70 дворянств,

Считая Прибалтику, Крым и Польшу,

Обладали землею вчетверо большей,

Чем 100000000 крестьян. Это раз.

Что ж они делали? Дабы не хлопотать,

Сдавали кому придется под ренту.

Приблизительно 72%

Этой земли захватил капитал.

А у буржуя табак не окурок

Выписав разные "Люкс" или "Дукс",

Он по натянутой батрацкой шкуре

Отбарабанивал прибавочный продукт.

Далее, в силу поддержки властья

Аграрных культур, мельораций и прочего

Он разорял уже мелких крестьян

И также делал из них рабочих.

Но этого мало: русская рожь

Начинает искать заграничные рынки,

А там, как известно, народец прыткий

И над биржей так и зудит мошкарой.

Ну, тут конкуренция, ажиотаж,

Гусиный шаг на военный затылок

И пожалуйте бриться: Афонька наш