Читаем Укус ящерицы полностью

Рука Мэсситера покоилась на плече Форстера. Жест отеческий, но и с намеком на покровительственность. «Это я тебя создал», – как будто говорил Хьюго. Впоследствии гордость творца обернулась унижением – обвинением в причастности к злодеяниям молодого проходимца, – сносить которое было вдвойне тяжело.

Эмили перебрала остальные снимки: десятки юношей и девушек, улыбающихся, счастливых, собранных вместе щедростью покровителя. Школа стала для них знаменательным, радостным событием, и когда все закончилось, город как будто потерял нечто важное, значительное.

Нащупав что-то между страницами, она подняла и встряхнула альбом. Еще одна фотография, выпорхнув, спланировала ей на колени. С нее на Эмили смотрела женщина лет двадцати семи – двадцати восьми, темноволосая, с удивительно красивым, выразительным лицом. Снимок был сделан издалека, а потом, судя по зернистости, сильно увеличен. Фотографировали не в доме, а на открытом воздухе, может быть, в саду; вдалеке виднелось море. Но больше всего Эмили поразило застывшее в глазах незнакомки выражение страха. Она не хотела, чтобы ее Увидели. Не хотела, чтобы ее узнали.

– Лаура Конти, – пробормотала Эмили и тут же отругала себя за неосторожность. Работай молча, учили инструкторы. Всегда.

Лаура Конти была красива. Впечатление не портил даже нейлоновый халат, который больше подошел бы домработнице. Такие лица, с тонкими, идеально симметричными чертами, неизменно привлекают мужчин, заставляют их оборачиваться и не дают покоя. Спрятать такое лицо невероятно трудно, и Лаура Конти понимала это. На сделанном тайком снимке она напоминала загнанную, бегущую от преследователей лань. Чего боялась Лаура? Правды? Правосудия?

Эмили вспомнились слова Хьюго. В Венеции, предупредил он, опасаться нужно невинных. Здесь убивают невинные. Лаура Конти казалась вполне невинной. Эмили постаралась вспомнить детали дела. Убийцей был Форстер, но не Лаура. Возможно ли, что она оказалась вовлеченной в ту кровавую историю против своей воли? Судя по отчету, все то время, пока Форстер находился в тюрьме, Лаура скрывалась где-то на Лидо и ни разу не навестила сообщника, ни разу не появилась на публике. И тем не менее, едва освободившись, он нашел ее и забрал с собой. Может быть, Лаура пряталась не от полиции и не от Хьюго Мэсситера, а от того, кто считал ее своей собственностью? От Дэниэла Форстера?

Эмили засунула фотографию в конверт и закрыла альбом. Глупо, полагаясь на один-единственный снимок, делать столь далеко идущие выводы.

Она пододвинула еще одну стопку писем и стала читать их одно за другим. Неторопливо, внимательно. Письма были, по крайней мере вначале, короткие, разборчивые и вполне внятные. И все их написал Дэниэл Форстер. Легкий, размашистый, четкий почерк указывал на студента, привыкшего получать хорошие оценки за сочинения. Ни одно письмо не занимало больше двух страниц, а большинство умещались на одной. Судя по датам, они покрывали временной отрезок примерно в два года и совпадали с тем периодом, когда Мэсситер развернул судебную кампанию с целью обелить свое опороченное имя. Кампанию, результатом которой стало малодушное бегство Форстера и его любовницы из Венеции.

Лaypa сказала, что вы еще всплывете, и, как всегда, оказалась права. Для вас это может быть, станет сюрпризом, но я рад, что вы живы. И теперь постарайтесь понять ситуацию, в которой мы все оказались. Ваше возвращение в Италию невозможно. Последствия такого шага представить нетрудно. Я дал письменные показания и при необходимости выступлю в суде. Местные власти считают дело закрытым. Пожалуйста, не пытайтесь открыть его заново. Довольствуйтесь Нью-Йорком. Венеция осталась в прошлом.

Вежливое, хотя и достаточно твердое предупреждение. Форстер представлялся человеком здравомыслящим и благоразумным, но и готовым в случае чего отстаивать свои интересы с привлечением судебной системы Италии. Важным показалось Эмили и отсутствие какого-либо упоминания имени Лауры Конти.

– Я дал письменные показания, – пробормотала она. Тем не менее Форстер определенно нуждался бы в поддержке Лауры в случае нового судебного расследования.

Тон заметно изменился примерно через восемь месяцев.