Ночевали мы с комфортом. Египетский хлопок, четыре фумигатора в комнате, смежная ванная, душ с эффектом дождя, мягкие полотенца. Прия поменяла мне повязку и, закончив, поцеловала мою руку.

Мы впервые спали в одной кровати. Но ничего такого себе не позволили. Слишком устали бояться, ждать опасности, так что ни о какой романтике и думать не хотелось. Просто лежали, обнявшись, соединив руки и жизни.

То, что мы с Прией вместе, казалось абсурдом. Бессмыслицей. Ей впору выйти за айтишника и до скончания дней шиковать в Калифорнии, понемногу спиваясь – участок двадцать акров, миндальная роща. Что она делает рядом со мной?

Я лежал, гладил ее по голове и, разумеется, не удержался и брякнул:

– И что ты во мне нашла?

Она ответила моментально, я почувствовал, как шевельнулись ее губы на моей груди:

– А ты что во мне нашел?

– Все! Ты добрая, – ответил я, – терпеливая, понимающая, с чувством юмора, ты настоящий профессионал. Когда я вижу тебя, у меня душа поет и день становится лучше.

– Вот и я тебя люблю именно за это, – проговорила она.

Какой грязный трюк! Грязный западный трюк!

Ну, хотя бы в ту ночь меня никто не избил.

Шестнадцать

Мы остановились на шоссе неподалеку от мавзолея Хумаюна. Миленькое местечко. Типичная ловушка для туристов, одна из тех, в которых я никогда не бывал. Сколько раз Клэр ругалась со мной из-за того, что я совершенно не интересуюсь наследием предков, всякими там Фатехпур-Сикри[189], драгоценными «Кохинурами» и прочим баквасом.

Мусульмане – точь-в-точь как христиане. Ставят памятники мертвым, воздвигают курганы, гробницы, мемориалы. То ли дело мы, индусы, отвечал я Клэр: сожгли тебя и забыли, разве что родственники или коллеги дадут объявление в газете. А христиане с мусульманами ухаживают за могилами, приносят цветы, спрашивают себя, не слишком ли редко они посещают кладбище, не возникает ли у них дурных мыслей – в общем, сами себя маринуют в этом сраном прошлом.

Ислам сейчас непопулярен – ни у правительства, ни у народа, – но это не мешает людям интересоваться зданиями, которые некогда построили мусульмане, заявлять на них права и возить туда на целый день своих несчастных детей.

И ведь всем прекрасно известно, что водные ресурсы небезграничны: это каждый знает, гаандом[190] чувствует. Думаете, вся эта хрень с Пакистаном из-за свободы и религии? Фига с два. Из-за воды. Культура? Патриотизм? Самоопределение? Это все западные дела. Даешь войну за природные ресурсы!

Сначала мы отымеем Пакистан. А потом и друг друга, регион на регион, город на город, дравиды на ариев: в конце концов, мы пять тысяч лет копили взаимные претензии. Рано или поздно это произойдет в каждой стране. Просто мы начнем первыми: так из Вед родилась атомная бомба и компьютер, – белым людям, ленивым говнюкам, понадобилось четыре тысячи лет и эпоха Просвещения, чтобы нас догнать.

Неподалеку от мавзолея протекала мерзкая бурая речка-вонючка. Оттуда, где мы остановились, казалось, будто мавзолей нависает над ржавыми трубами с химикатами, над широкими бетонными опорами, брошенными грузовыми контейнерами, давно потухшими кострами. Лет через десять здесь, пожалуй, выстроят очередной роскошный торговый центр и назовут его «Бабур Аркадия».

Нам все было отлично видно: от мавзолея к шоссе вела единственная дорога с односторонним движением, гигантская ловушка, по словам Бхатнагар. Предполагалось, что мы будем наблюдать за передачей Абхи из «Куалиса», отчасти скрытого пролетом моста. Приборную панель автомобиля украшали индийские боги, которых, казалось, несколько смущало, что мусульмане осквернили их священную, их любимую, их грязную реку Ямуну.

Бхатнагар сидела за рулем и в бинокль наблюдала за Аггарвалом, который приехал в своем кроссовере. Она была в буро-зеленой форме, по цвету похожей на форму полиции. Рядом с ней молча сидел Пратап.

– Аггарвал подъезжает к месту встречи, – комментировала Бхатнагар.

Воздух был холодный, мы то и дело покашливали. Над нами грохотали машины.

– Еще немного, – выдохнула Бхатнагар.

Прия смотрела вдаль и так сильно сжимала мои пальцы, что побелели костяшки. Нам не было видно ничего. Только ямы, камыш и куски бетона.

– Так, так… вперед! – скомандовала Бхатнагар.

Она нажала на газ, и мы пронеслись по влажной траве и болотистым берегам, вылетели на бетонный вал, выстроенный для того, чтобы город не утонул в ядовитой речной грязи. Над нами высились сломанные краны, гигантские пустые заброшенные склады с распахнутыми дверями и выбитыми ослепшими окнами.

Миг – и Бхатнагар надела на Сумита наручники. Он отвернулся от меня. Глаза у него покраснели от недосыпа, и в целом он выглядел еще более убого, чем я в детстве. Его сфотографировали – для доказательств, для пресс-конференции. Бхатнагар явно обдумывала, что и как ей нужно будет соврать. Мы жадно глотали чай из термосов.

Руди обнял Прию.

Прия обняла меня.

Абхи обнял отца.

Пратап пронзил меня взглядом.

Аггарвал плакал от радости, прижимая к груди сына и мешок денег – может, обдумывал, как бы смыться с выкупом.