Читаем Удар змеи полностью

— Я совестить пытался, — вздохнул Василий Ярославович. — Токмо Янша-мурза сказал, что лошадей и овец он своих не кормит, те сами о пропитании заботятся. Вот пусть и невольники тоже сами еду ищут, не его забота. А коли умирают, так он летом в набеге еще наловит. Сказывает, его припасов и так немного, на род его едва хватает. И тратить мясо и зерно, крымчакам отложенное, на иноверцев он не станет. Я боярин родовитый, меня на кошт взял. Безродных же смердов в христианских землях несчитано, их беречь ни к чему.

— С тобой нас семеро, отец. Их же всего…

— Перестань, Андрей! — не стал даже дослушивать Василий Ярославович. — Коли с этим кочевьем мы и управимся, все едино сквозь Крым столь малым числом не пройдем. Невольники от здешней жизни слабы, еле ноги волочат. Пользы от них никакой не будет, токмо обуза. Погубим всех, и сами зазря сгинем. Опять же кровь проливать в доме, что приют тебе дал — грех страшный. Хоть они и татары-душегубы, да я все едино их гость. И ты, Андрей, тоже.

— У меня от силы триста рублей осталось, отец, — признался Зверев. — Токмо и хватит, что тебя выкупить да домой вернуться. Тоже ведь расходы не маленькие. Я ведь, как про плен твой узнал, так сколько было при себе денег, с тем и поехал. Для обычного пути, для хлопот домашних в усадьбе, али на подворье сего с избытком хватало, богатым гоголем ходил. По сим же нуждам нищ донельзя. Тебя выкуплю, еще двух-трех смердов освободить могу. Все, на большее не хватит.

— Коли православных в аду сем оставлять, так и я не поеду, — опустил голову боярин. — Стыд замучит по земле русской ходить, кусок в горло не полезет. Вспоминать стану, как христиан невинных на муку бросил.

— Отец… — Андрей подошел и крепко обнял боярина. — Отец, я тебя понимаю. Но у меня нет денег, чтобы выкупить всех. Их просто нет!

— Надо торговаться! Янша не знает, что я отец богатого князя, ты тоже, я заметил, не признал. Можно сторговать… Можно сторговать меня за сто, а остальных.

— Отец… — Зверев прикусил губу. — Отец, я уже успел кое-что узнать. Девлет-Гирей хочет получить за каждого пленного боярина триста пятьдесят рублей. Коли торговаться смертным боем, можно сбить выкуп до двухсот рублей. Если сильно повезет, очень сильно, то до ста пятидесяти. Пусть так. Коли я отдам за тебя половину серебра, то смогу забрать еще три… ну, четыре невольника. И нам придется считать каждую копейку, чтобы добраться домой не голодая. Если заплатить придется двести, тогда… Тогда придется выбрать только одного.

— Всех, Андрей! Только всех! Иначе я останусь здесь.

— И я останусь! — не выдержал Зверев. — И холопы останутся, и лошади, и сани. Мы все теперь будем жить здесь, в Крыму. Станем служить османскому султану и платить ему двойные подати, как зимми. Крымскому хану понравятся новые слуги, правда?

— Нет, Андрей, — твердо заявил боярин. — Останусь я один. Ты кое о чем забыл, сынок. Служилых людей выкупает царская казна. Потерплю еще немного, коли так судьба распорядилась. Может статься, это воля Господа нашего, Иисуса — указать мне на горести соплеменников, дабы единоверцев своих из полона спас. Без Божьей воли и волос с головы человека не упадет. Коли он меня сюда привел, стало быть, указать на что-то желал.

— Давай наоборот сделаем, отец. Выкупим тебя, а опосля за остальными вернемся. Обговорим, сколько платить надобно, да всех и заберем до единого.

— Со мной за полгода не случится ничего, Андрей. Из них же токмо половина сей срок переживет. Их выкупай, не меня. Мы с тобой свиделись, за матушку нашу, за дом, за тебя, за внуков я ныне спокоен. Теперь и ждать легче станет.

— Как я матери в глаза посмотрю, отец?

— Она поймет, Андрей, все поймет. Опять же скажешь, что видел, что жив, вернусь скоро. Но людей здесь бросить я не могу. И не стану. Такое тебе мое слово.

— Я не могу так поступить, отец… — мотнул головой Андрей, ощущая, как к горлу подкатывается комок. — Я приехал, чтобы забрать тебя с собой.

— Это искупление мое за грехи, что свершил в своей судьбе.

— Не могу…

Зверев протестовал, но в душе уже уяснил, что изменить ничего не сможет. Боярин Василий Лисьин сделал свой выбор и последует ему до конца. К тому же глубоко в душе Андрей понимал отца. Сейчас решалась судьба сразу нескольких десятков человек. Остаться им в аду — или обрести свободу. Жить — или умереть. А то, как долго еще боярин Лисьин останется в плену, зависело опять же от его расторопности. Его, князя Сакульского, доверенного посланника государя.

— Я не был безгрешным слугой Господа, Андрей. Дозволь мне вернуться с чистой душой, с искуплением и радостью. Пусть позднее, но со спокойной совестью.

— Триста… — повернул голову к холму Зверев. — На всех все равно не хватит.