Читаем Удар змеи полностью

— Так туда от хана и обратно что ни день гонцы мечутся. Довелось недавно услышать, как дорогу нукеру объясняли. Так ты вина отпробуешь али нет, Андрей Васильевич?

— Попробую, отчего не попробовать… — Князь отпил немного вина, покатал по языку, проглотил, выпил еще немного. — Приятное. Густой какой вкус, на немецкое или испанское не потянет. Сладковатое… Фряги делали?

— Нет, княже, местные!!! — довольный собой, расхохотался Василий Грязный.

— Им же нельзя. По вере. Ислам запрещает, — не поверил Зверев.

— А татары тут вообще ничего не делают, Андрей Васильевич, токмо невольники да караимы с греками. Для греков же с караимами разницы никакой. Они и виноград растят, и вино ставят. Доброе вино, не оторваться. Да и сами басурмане втайне к оному прикладываются, потому и не препятствуют. Как же мужу взрослому да от кубка с вином отказаться? — Гость заглотил весь кубок одним махом и вдруг спохватился: — Ну-ка, дай на список глянуть… Да, так и есть! Боярина этого вторым заходом вписывали! Значит, мурза этот из беев Ширинских, от Карасубазара.

— Ничего не понял, — мотнул головой Зверев.

— Список! Его ведь составляли, как грамоты приходили, у кого где кто в залоге сидит. Это я, как знатный полонянин, при султане. Всех прочих кто поймал, тот и содержит. Не то тут в порубе и вовсе не продохнуть бы было — по сотне-другой пленников разом набивать! Первые грамоты от разных татар приходили, со всего Крыма, потом от Ширинских список на полста имен, потом опять по одному, по двое. Коли этот боярин в середине, стало быть из Карасубазара о нем отписали! Там он и томится. Вот… Еще в Гёзлёве пленники быть могут, но то город султанский, то через наместника надобно решать, досточтимого Барас-Ахмет-пашу.

— Карасубазар… — Андрей прикусил губу, потом вскинул подбородок: — Как мыслишь, найти мурзу этого там трудно будет?

— Скажи, пленника выкупить желаешь — враз покажут. Даже крымчаки, и те по-русски заговорят. У них тут это ремесло почетное — полон на серебро менять. Препятствий не чинят. Наоборот, скорее, проводить могут. Глядишь, и им за помощь чего перепадет… Токмо татарин этот наверняка кочует там где-то. Они, вишь, которые оседлые да городские, в походы редко ходят, больше откупаются перед казной. Ханской казной… Совсем не пьешь, княже. Никак, не угодил?

— Нравится, боярин, нравится… — Андрей допил, подставил кубок под тонкое горло кувшина. — Думы вот только разные заботят. Поручений много.

Он отпил немного вина, снова взглянул в свиток. Присвистнул, отставил вино и просмотрел внимательней:

— Что же это такое, боярин. Ты откуда деньжищи такие взял? Это ведь выкуп тут проставлен, верно?

— А что такого, княже? — забеспокоился боярин. — Я с ханом торговался долго. Почитай, вдвое скостил.

— Вот, боярин Ушаков указан. Выкуп триста пятьдесят рублей! Разве же так можно?! Больше ста пятидесяти соглашаться никак нельзя. Отрок Нефедов — двести! Это же не всякий боярин таких денег стоит. Новик, новик, новик… Как они попались одной компанией? За зайцами без сабель решили поохотиться? Не стоят они двухсот рублей. А эти и вовсе от сохи: стрелец московский, стрелец тверской… А за них, как за родовитого князя, денег получить хотят!

— Тебе-то чего, Андрей Васильевич? — пожал плечами Василий Грязный. — Казна же платит, не тебе выкупать.

Этим рыжебородый боярин в татарском халате выдал про себя все! Попав из захудалой деревеньки в избранную тысячу, Васька оказался среди самых близких к государю ратников. Обогатился, обзавелся знакомыми, возгордился. Он не понимал, что вознесся не благодаря своим способностям, а лишь потому, что в избранных сотнях государь хотел раз и навсегда избавиться от обычая местничества, уж много раз губившего армию в кровавых сечах. Он упивался своим новым положением и, может статься, угодив в плен, сам же и похвастался, сколь ценная личность попала татарам в лапы. Однако при всем том он как был глухой, неотесанной деревенщиной, так им и остался. Для него Москва, царь, казна являлись чем-то сказочным, неописуемым и эфемерным, оторванным от земли и парящим под небесами лишь чуть-чуть ниже подошв Всевышнего. Он не понимал, что казна не бесконечна. И что каждый лишний рубль, отданный татарам в Крым, уже не станет тем фунтом пороха, который потребуется русской рати в смертном бою — зато станет той стрелой, что пробьет грудь его друга, его брата или отца. Что московское серебро и золото — это стрелецкие полки, пушки, это стены и крепостные башни. Отдавать все это врагу — преступление. Но коли уж приходится — отдать нужно как можно меньше.

Для Васьки Грязного же казна оставалась бездонным сундуком, из которого деньги можно доставать сколько хочешь и разбрасывать без счета. Столько лет при ханском дворе в доверии просидел — а ничего ни для государя, ни для Руси сделать, выведать, выторговать не смог. Зато халатом и отрезом на новые портки — разжился.