Читаем Удар змеи полностью

— Будет? — разочарованно откачнулся боярин и перекрестился: — Все в руках Божиих. Токмо ему грядущее ведомо. Куда нам умишком нашим слабым о том узнать?

— Сон мне вещий приснился, — прибегнул к привычному аргументу Зверев.

— Сон твой я в дело положить не могу, княже, списка с него сделать не прикажу, — тяжко вздохнул боярин. — Хотя имя князя Андрея Курбского в деле не раз звучало. Да токмо доказательств твердых не нашлось. Князь же на кресте поклялся, что в заговоре сем никак не замешан. А государь наш, известное дело, клятвам верит.

— А кто замешан? — полюбопытствовал Зверев.

— Сильвестр, духовник царский, постельничий его боярин Адашев и брат князь Старицкий виновны оказались полностью, в грехе своем покаялись и с глаз царских прочь изгнаны. Боярин Михайло Репнин и князь Юрий Кашин под подозрение попались, но именем Господним за честность свою поручились и от следствия отпущены. Князь же Воротынский клясться и каяться не захотел и за умысел недобрый в Белозерский монастырь сослан, на умиротворение… — перечислил причастных Кошкин. — Где же шельмец этот шляется? С голоду тут умрешь из-за него!

— Кого на дыбу повесить следовало, так это Курбского, — мстительно пробормотал Андрей. — И костер снизу развести.

— Может, и правду ты о нем сказываешь, княже, однако вины его еще не случилось, — резонно ответил боярин. — Когда изменит, тогда и повесим, коли… Коли придется.

Иван Кошкин не договорил, но Андрей понял, что дьяк имеет в виду. Князь Курбский был прямым потомком Рюрика и святого равноапостольного князя Владимира, причем по старшей линии, в то время как сам государь Иоанн — по младшей. И получалось, что будущий Иуда по роду знатнее царя и имеет куда больше права на русский престол, нежели сам владетель всея Руси. Кто же такого родовитого боярина посмеет на дыбу отправить или же в слове его усомнится? Неприкасаемый, не Сакульскому с Кошкиным ровня…

Из глубины коридора послышался топот, в трапезную влетел Годислав. В одной руке удерживал он блюдо с тонко нарезанной ветчиной, в другой — зажимал между пальцами два сверкающих серебряных кубка, кувшин с длинным тонким горлышком свисал на локте.

— Тебя токмо за смертью посылать! — грозно рыкнул дьяк и тут же опасливо перекрестился.

— Дык, батюшка, не нарезамши не принесешь. — Малец, что-то торопливо дожевывая, поставил блюдо между боярами, щелкнул о стол кубками, вскинул кувшин, наполняя емкости. — И бокалы для гостя достойного абы какие не возьмешь, и вина надобно из бочонка…

— Все, ступай, — отмахнулся Иван Юрьевич. — Молодец.

— Благодарствую, кормилец. — Холоп поставил кубок за блюдо. — Коли нужда будет, я за дверью в конце прохода послежу.

— Шкодлив, но ловок, вороват, а сообразителен, — задумчиво покачал головой хозяин, провожая его взглядом. — Никак не пойму, приблизить али запороть такого надобно. Ну, друже, давай за встречу выпьем.

Бояре осушили кубки, накололи на ножи по кусочку ветчины.

— Хорошее вино, пряное, — одобрил выбор холопа дьяк. — А бабы мои, стряпухи, все кислятину всякую с утра притащить норовят. Вроде как кошт мой берегут, ан мне же через брюхо. Эх, давай еще по одной…

Иван Юрьевич разлил, они выпили снова.

— Хорошо вино, душу радует, — согласился Зверев. — Фряжское?

— А не знаю, — виновато развел руками хозяин. — Давно уж ключник всеми припасами занимается, мне недосуг. Дел государевых не счесть, о себе — хочешь верь, хочешь нет! — ан о себе помыслить некогда. Вино доброе, та и хорошее, похвалю, коли не забуду… А и не забуду! — Он хлопнул в ладони и громко позвал: — Эй, Годислав! Подь сюда, неча тут подслушивать. Прознай, кто вино сие для стола выбрал и благодарность от меня передай. Мне опосля скажешь, кого наградить надобно.

— Слушаю, батюшка, — заскочивший в трапезную мальчишка поклонился и тут же выскочил обратно.

— А ты сказывай, друже, чего для князя Михайлы просить намерен. Коли прощения, так не будет сего. Сам же он вину признал, сам и каяться не захотел. Стало быть, и кару сам выпросил. Коли снисхождения какого — так покамест рано, пусть срок хоть какой минует, гнев царский остынет.

— Потом просить стану, Иван Юрьевич, — покачал головой Андрей. — Не ведал про дела московские, токмо вчера вечером прискакал. Посему сказать ничего не могу.

— За уважение благодарю. — Хозяин дома опять наполнил кубки. — Не успел приехать, ан меня первого навестил. О делах-печалях моих послушал, хлеб преломил. Да токмо вижу, гложет тебя что-то, нужда большая есть. Да и не стал бы ты будить меня без большой нужды, приезжать засветло. Так сказывай, друже, в чем печаль? Коли не о князе Воротынском беспокоишься, тогда о чем?

— Об отце.

— А-а, Василий Ярославович, друг мой верный, мир его праху, — склонил голову дьяк. — Знаю я о беде твоей, знаю. Сие есть горе наше общее.

— Он жив!

— Истинно?! — вскинулся боярин.

— У татар крымских в полоне.

— Откель знаешь?

— Сон вещий приснился…

— Сон? — Дьяк отпил из кубка. — Славные у тебя сны, друже. В такие поверю с радостью.