Читаем Удар «Молнии» полностью

В инструкции, полученной на посту ГАИ от Крестинина, в первую очередь сообщалось, что Александр Грязев восстановлен на службе в органах ФСК с сохранением звания и прежнего должностного оклада с учетом инфляции, а также всех видов доплат, связанных с зарубежной командировкой. Там было еще много всего толкового, продуманного, разработанного до деталей, однако это казенное известие, особенно по поводу оклада и инфляции, более всего поразило и возмутило Саню. Он не просился на службу, не писал рапортов, не искал аудиенций с начальством и вообще не собирался служить, вкусив радость и свободу бродяжьей жизни; и его никто не просил, не уговаривал — просто объявили решение, как состоявшийся факт, верно, полагая, что он спит и видит себя сотрудником ФСК. Особенно потрясал цинизм, с которым ему напоминали о чести, совести и патриотизме русского офицера: благодаря этим чувствам, остановившим массовое убийство неповинных людей в Доме Советов, Грязев был уволен «за дискредитацию», теперь же от него требовали проявить их, выполняя долг офицера.

Должно быть, демократическую власть, объявившую безграничную свободу личности, начало сильно припекать, и аргументов, помимо давления на совесть и любовь к Отечеству, не оставалось. За те деньги, которые давали, даже с учетом инфляции и всевозможных доплат, никто бы не пожелал служить на самой грязной службе, которая только есть на земле; служить за идею в условиях, когда ее попросту не существует, поскольку Демократия — это лишь форма жизни общества, — для разумного нормального человека становится бессмысленно; и за царя было не послужить, ибо президент на Руси мог рассматриваться не иначе как временщик, а временщикам служить честному человеку было не принято. Оставался единственный и вечный рычаг — служить Отечеству за совесть. На это и был расчет, им и зажимали вольную душу…

Не один раз, пока ехали по России, Саня Грязев испытывал приступы глухой тоски и желание сбежать при первом удобном случае. Это же настроение оставалось, когда «рафик» катил по территориям мелких кавказских государств — бывших республик, но когда пересекли грузино-турецкую границу неподалеку от курортного городка Сарпи, за спиной будто упал железный занавес. Он сам себе надавил на совесть и душу свою бродяжью зажал: автором инструкции был полковник Сыч — человек, которому доверял сам дед Мазай. Значит, не без его участия Грязева запускали в Турцию обучать чеченских диверсантов искусству, которым когда-то владело спецподразделение «Молния».

В инструкции ему предлагалось самому выбрать линию поведения и специфику характера в общении со своими хозяевами и курсантами. Основные свойства его натуры уже были как бы изначально заложены воздействием психотропных средств, однако Грязеву вовсе не хотелось все время быть добреньким, лениво-бесшабашным и влюбленным. Как только перестали подкачивать психотропиком — а это случилось на территории Грузии, — Саня сразу же решил показать зубы: надо было разрушить у них иллюзию, что он покладистый парень, из которого с помощью женщины и коньяка можно вить веревки. С этой командой лучше быть вечно недовольным, обозленным мужиком, со своенравным — на грани самодурства — характером, въедливым, несносным, тяжелым эгоистом. Пусть они без психотропика ищут к нему подход и сами вырабатывают манеру поведения, пусть привыкают, что иметь наемного специалиста — дело хлопотное, накладное.

Не получив с утра допинга, Грязев молчал несколько часов подряд, затем позвал Алика в салон — тот ехал рядом с водителем — и сказал без всяких предисловий:

— Ну ты и скотина, Алик! Рожу бы тебе набить. Контракт-то я по пьянке подмахнул, а ты воспользовался… Напоил и подсунул!

— В чем дело, Сашенька? — будто бы испугалась законная жена. — Что ты говоришь?..

— А ты молчи, тварь! — огрызнулся Саня. — Не с тобой говорю!

Она умолкла, поглядывая на шефа; тот же оценивал ситуацию и не выдавал чувств.

— Возникли сомнения, друг мой? — ласково спросил благодетель. — Мы сейчас же все обсудим!

— Поздно обсуждать! Дело сделано! — Грязев зло мотнул головой. — А можно было все сделать по-человечески, без подлости. У меня нет уверенности теперь, что вы еще какую-нибудь гадость не подбросите… Запомни, Алик: если вы снова начнете мудрить, этим контрактом можешь сходить подтереться. Только почувствую — сразу же уйду. Ты же понимаешь, за мной углядеть невозможно, а границы меня не держат. Считай, что это дополнительные условия к контракту.