— Врёшь, — Витовт поднял её за подбородок. — Ты горишь изнутри. Научись направлять огонь.

К полудню она уже попадала стрелой в соломенное чучело с тридцати шагов. Руки дрожали, но жрица-наставница, обернувшаяся ворóной, каркала с ветки:

— Ещё! Пока пальцы не примерзнут к тетиве!

* * *

В часовне Покрова Пресвятой Богородицы, где фрески с ликами святых соседствовали с вырезанными на дубовых панелях символами Рода и Велеса, Арина стояла на холодном каменном полу. Игуменья Марфа, в чёрном облачении, вела вечерню:

— Господи, спаси рабу Твою Арину от искушений тёмных…

Арина повторяла слова, но язык заплетался. В кармане её платья жужжал янтарный амулет Макоши, словно сердился. После службы Марфа взяла её за руку:

— Ты думаешь, мы разрываем тебя? — в её глазах светилась грусть. — Бог и Макошь — два крыла одной птицы. Научись летать на обоих.

Вечером, разбирая псалмы, Арина обнаружила на полях Псалтири рисунки: знаки плодородия, сплетённые с крестами. Кто-то из предшественниц тоже пытался соединить несоединимое.

….

Пещера, освещённая светлячками в хрустальных сосудах, пахла миррой и маслом жасмина. На шкурах медведя лежал Ярослав, наставник-волхв, его тело покрыто татуировками, изображающими звёздные карты.

— Страсть — это мост между мирами, — он провёл пальцем по её ключице, и мурашки пробежали по спине. — Ты не отдаёшь, а… обмениваешься.

Его губы коснулись её шеи, а руки скользили вдоль бёдер, будто читая невидимые письмена. Арина зажмурилась, пытаясь отключить ум, но тело отвечало само — тепло разливалось от живота к кончикам пальцев.

— Хорошо, — прошептал он, когда её дыхание участилось. — Теперь веди сама.

Её пальцы распустили пояс его халата, коснувшись шрама над сердцем. Внезапно он вздрогнул, и в пещере запахло дымом.

— Ты видишь слишком много, — он отстранился, закутавшись в ткань. — Урок окончен.

* * *

Ночь: Зимнее солнцестояние

У Озера Годов, где лёд был прозрачнее стекла, Арину обнажённую повели по кругу из тринадцати факелов. Жрицы в масках зверей пели на языке, забытом даже духами:

— Кровь девы — ключ. Боль — дверь.

Лезвие из обсидиана скользнуло вниз, и она вскрикнула, но звук замер в горле. На льду расцвёл алый цветок, а тело наполнилось странной лёгкостью — будто с неё сняли железные цепи.

— Теперь ты свободна выбирать, — сказала Дева Макоши, её лицо скрывала вуаль из паутины. — Даже богиня подчиняется выбору.

* * *

В избе, спрятанной в корнях древнего дуба, Лизавета-лиса тыкала лапой в глиняный кувшин:

— Выпей! Мёд с перцем и мать-и-мачехой. Забудь, как пах тот старый волхв!

Марина-кошка мурлыкала у камина, вылизывая лапу:

— Он испугался, потому что ты сильнее. Видела, как он сжался?

Арина смеялась сквозь слёзы, ощущая, как хмельной напиток жжёт горло. Потом они валялись в груде мехов, слушая, как завывает вьюга. Лизавета рассказывала о своём первом превращении — как перепугала жениха, обернувшись лисой у алтаря. Марина показывала шрам на боку — след от стрелы охотника, который теперь её муж.

— Мы все сломанные, — прошептала Лизавета, обнимая Арину. — Но из осколков можно собрать что-то красивое.

* * *

Перед рассветом Арину разбудили. В роще, среди идолов, её ждал мужчина В багровом как кровь плаще. Его доспех сиял без всякого света Солнца — это был сам Чернобог, его шлем был покрыт инеем.

— Станцуй со мной, — его голос звучал как гул подземной реки.

Они кружились под беззвёздным небом, её босые ноги чертили руны на снегу, а его пальцы оставляли на её коже следы, похожие на обожжённые письмена.

— Ты научилась контролировать огонь, — он коснулся её груди, и там вспыхнула искра. — Теперь научись не сгорать.

Когда он исчез, рассвет окрасил небо в кровавые тона. Арина упала на колени, смеясь и плача одновременно. В кармане её платья жужжал амулет — теперь в нём горела крошечная молния.

Лизавета и Марина нашли её спящей у корней дуба, обнявшую меч. Они не разбудили. Впереди был день смотрин.

<p>Лирическое отступление. Венец двух миров</p>

Январь 1547 года. Успенский собор, Москва.

Иван Васильевич стремительными шагам вошел в богато украшенные палаты митрополита Макария.

— Владыко, — обратился к старому священнику юный великий князь, — Мне исполнилось 16 лет. Времена тревожные. Надобно идти на Казань, врагов усмирять. Ливонцы грозят с запада. Мне нужен наследник, а лучше много и отменного здоровья.

— Государь. Все будет по слову твоему, но выбор жены взбаламутит страну. Каждый боярин свое попытается протолкнуть. Надо бы тебе громко и на весь мир объявить, что ты владыка равный кесарю ромейскому. У тебя и право на то есть ведь Бабка твоя Софья была чистокровной наследницей ромейской империи. Еще дед твой Иван величал себя кесарем, по-нашему царем, но не постоянно, а надо чтобы каждый тебя величал — царь! А потом можно и смотрины созвать.

— Я отдам приказ. Готовь церемонию владыко, но внесем ряд изменений. Такова моя воля.

16 января 1547 года. Успенский собор, Москва.