Читаем Убить перевертыша полностью

— Проституция порождена самой природой человека. Удовлетворение половой потребности является необходимым условием для сохранения физического и психического здоровья…

И еще что-то насчет того, что интимная жизнь человека — его личное дело и против такой постановки вопроса никто, дескать, не смеет возразить, поскольку право личности превыше всего.

Ему возразил поп. Вышел на сцену представительный, молодой и со спокойствием, поразившим наэлектризованный зал, заговорил о преступной апологии блуда, об искусственно раздуваемых телесных потребностях, о внутреннем законе, называемом совестью, о том, что злоупотребление половым инстинктом есть нарушение закона природы, оскотинивающее человека, что проституция и семья несовместимы, а поскольку семья — основа общества, то общество во имя самоспасения обязано преследовать проституцию как антиобщественное, антибожеское явление, как страшный грех…

Кондратьев слушал его тогда и вспоминал протестантских проповедников, на которых в свое время насмотрелся на Западе, не брезгующих ничем из того, что интересует прихожан. В отличие от православных священнослужителей, так часто отмахивающихся от греховных тем, — чур меня!

— Вам, вероятно, приходилось бывать на Западе? — спросил он.

— Приходилось. Я работал в Женеве во Всемирном совете церквей.

— Чувствуется. Вы, стало быть, сторонник экуменизма?

— В вашем вопросе звучит осуждение, — не сразу отозвался отец Сергий.

— Некоторые считают, что экуменизм — это нож, вонзенный в сердце православия.

— Да, если он навязывается. Люди по-разному молятся, но Бог един для всех. Как же без взаимопонимания?

— Некоторые считают, что экуменизм — это троянский конь…

— А вы как думаете?

— Я думаю, что это не религиозное, а скорее политическое движение.

— Неисповедимы пути Господни.

— Вы за отстраненность от политики? Но ведь известно: существует заговор против России, а значит, и против православия, которое является основой нашей русскости. Возможно, вы знаете, что еще в 1982 году Рейган подписал директиву под названием «Демократия». В ней прямо говорится: "Пока мы не разрушим у русских русскость, у белоруссов — белорускость, у украинцев — украинскость, целей внешней политики США не достигнуть".

Отец Сергий долго молчал. Потом заговорил тихо:

— Что-то я не пойму, прости Господи. Все говорят: развал СССР — это успех дипломатии США. Но ведь в результате — взлет национализма, то есть тех же русскости, белорусскости, украинскости. Получается, что внешняя политика США потерпела поражение?

"Ай да поп! — мысленно восхитился Кондратьев. — Чистейшая софистика, но какова!.." И тут же ужаснулся: если уж священнослужитель с его жестким догматическим мышлением не видит опасности национального разложения, то как ее углядеть простому человеку, замороченному телерадиопропагандой?.. А может, догматизм-то как раз и мешает? Чтобы распознать зло, наползающее на Русь, надо иметь ум, изощренный в иносказаниях…

— Многие приходят в церковь не учиться, а учить, начинают спасать других, но не себя. А старцы как учили? "Спаси себя и хватит с тебя". Или, как пишет иеромонах Роман: "Мне жаль людей, не ведающих Бога, и жаль людей всезнающих о нем".

— Бога я, верно, не ведаю, о чем сожалею. Но сейчас речь о другом…

— "Надменный разум к истине стремится, но без смиренья он самоубийца"…

— Смирение порождает пассивность. А это разве не грех?

— Просто другая точка отсчета. "Кто после правды продолжает поиск, тот ищет ложь".

— Значит, все-таки непротивление. А если насилуют Родину, если детям отказывают в праве жить по правде отцов?.. Нет, дорогой отец Сергий, мне по душе ваша философия, но за ней я приду к вам после войны.

— Войны?

— А вы разве не видите, что вокруг происходит?

— Я знаю, что к Богу нет дорог на путях ненависти.

— Значит, к Богу придут мои потомки. Но сегодня я точно знаю: без ненависти в сердце не одолеть зло.

Близко, будто прямо над куполом церкви, сухо треснул раскат грома. Отец Сергий посмотрел на небо и встал.

— Извините, я должен идти. Если моих неслухов домой не загнать, и в грозу на лугу играть будут.

Кондратьев тоже поднялся.

— Я думаю, мы еще увидимся. Разговор наш не окончен.

— Не окончен…

Гроза с громом, молнией и быстрым дождем догнала его до того, как он приткнул машину к тротуару на том месте, где час назад высадил Мурзина. Тот уже стоял под козырьком подъезда, дожидался.

— Давайте быстрей, — крикнул ему Кондратьев, опустив левое стекло. Дождался, когда Мурзин уселся рядом, нетерпеливо потребовал: Рассказывайте.

Мурзин рассказывал коротко, но четко. О странном бизнесмене, предложившем Новикову свою помощь, о полной готовности Сергея ехать в Германию, о том, что везти его на вокзал не нужно: доедет на машине соседа, с которым договорился. Кондратьев слушал спокойно, даже, как подумалось Мурзину, равнодушно, будто все это ему было известно.

— Мы встречаемся с ним в шестнадцать тридцать у памятника Ленину на платформе Белорусского вокзала.

— На виду у всех?.. Впрочем, пусть так. Кому надо, тот все равно увидит.

— Кому надо? — насторожился Мурзин.

— Не берите в голову…