Читаем Убийца из прошлого полностью

— Тогда беспокоиться не о чем. Коли в суд пойдет, там на твою сторону встанут.

— До суда дело вряд ли дойдет, — вмешался в разговор Прыжов. — Поликарп решил поступить хитрее, хочет выдать Анну Никитичну замуж за своего младшего.

— Ну… это ей решать.

Вдова всхлипнула:

— А кто меня спрашивает? Мишка ужо под юбку лез. Прямо у гроба.

— Вот скотина, — возмутился помещик.

— Помогите, — завыла Нюша.

— Не верещи. Я, конечно, сочувствую и все такое… Но помочь. — Шелагуров усмехнулся. — Вы теперь люди свободные. Сами решайте.

— Помогите.

— Тебе не ко мне, к приставу надо. Но он в отъезде. Значит, к старосте. Зря сюда ехали, он в Подоконникове проживает.

— Староста Суровешкин против Поликарпа пальцем не пошевельнет! — воскликнул Лёшич. — Потому что куплен им с потрохами. Когда Пшенкин ударил меня…

— Что-что?! Поликарп на вас руку поднял? Ну нет… Это ни в какие ворота не лезет. Уже на благородных людей кидается. Пора его окоротить.

— Значит, поможете? — с облегчением вздохнула княгиня.

— Постараюсь. Детали обсудим за завтраком. Княгиня, доктор, прошу в столовую. А тебя, голубушка, — помещик повернулся к поднявшейся с колен Нюше, — накормят на кухне. Фимка, проводи.

Прыжов переменился в лице, Сашенька схватила приятеля за локоток: не дай бог, дерзостей наговорит, тогда помощи от помещика не дождутся. Но Алексей вырвал руку:

— В таком случае тоже предпочту на кухне.

На Шелагурова его демарш впечатления не произвел:

— Как угодно.

— После завтрака отправимся к мировому судье, — сказал Шелагуров, когда уселись за стол. — Доктор подаст заявление, а я упрошу назначить рассмотрение на завтра, чтобы долго вас здесь не задерживать. Переночевать сможете у меня, дом большой, места хватит всем.

У Сашеньки язык чесался спросить, успеют ли они от судьи вернуться в Подоконниково до похорон. Ведь Лёшичу надо осмотреть тело, а Нюше — проводить мужа в последний путь. Но княгиня молчала, демонстративно уставившись в тарелку.

— Послушайте, ваше сиятельство, — не выдержал ее молчаливого возмущения Шелагуров. — Сословий никто не отменял. И предрассудков, с ними связанных, тоже. Если сяду за стол с холопкой, соседи здороваться перестанут.

— Нюша не холопка. Ее отец купец второй гильдии, — процедила Сашенька.

— А муж — мой бывший крепостной, — возразил помещик.

— Мой дед тоже был крепостным. Мне тоже прикажете на кухню? — Княгиня встала и смяла салфетку, отлично понимая, что столь рискованной пикировкой ставит под удар расследование.

Видно, не судьба ей распутать это дело. Да и распутывать, похоже, нечего! Из доказательств одна газета, и ту выбросила. Похоже, Диди прав, не в пятницу, в субботу ее прочла.

— Так вы дочь Ильи Игнатьевича?! — воскликнул вскочивший следом Шелагуров.

— Знакомы с папенькой?

— И преотлично. Умоляю вас, сядьте. — Сашенька опустилась на стул. — Три года назад случился неурожай, спекулянты взвинтили цены — куль[64] ржаной муки продавали за четырнадцать рублей. Чтобы уничтожить спекуляцию, Губернской управе из центральных средств выдали ссуду в шестьсот тысяч рублей. Мы вели переговоры со всеми, но лишь ваш батюшка согласился продать муку без всякого для себя барыша, по восемь рублей с доставкой.

— Чтобы батюшка и без профита? Не верю.

— Не волнуйтесь, без барыша Илья Игнатьевич не остался. После этого случая губернатор к нему благоволит и без всяких конкурсов отдает подряды.

— Похоже, и я не в накладе. А то бы завтракала на кухне.

— Ваше сиятельство, да поймите наконец! Сам-то я человек современный. Как говорится, широких взглядов. Но вот соседи в силу преклонного возраста живут прежними привычками. Старуха Беклемешева, представляете, до сих пор сечет дворню!..

— Так это подсудное дело.

— Нет. Она им за это платит отдельно, чтобы не жаловались. Так вот… Я гласный земского собрания[65], и все эти старики-разбойники — мои избиратели. А на носу перевыборы.

— А-а, поняла. Дорожите доходным местом.

— Зачем вы так? Не будь вы дочерью Ильи Игнатьевича, честное слово, оскорбился бы.

— Хотите сказать, не берете?

— Да, и этим горжусь. Хотя по этой причине считаюсь чудаком и идеалистом. Как же? Стоять у печки и не погреться? Но я пошел во власть не за этим. А чтоб унять боль. Вы, верно, не знаете, моя жена носила под сердцем дитя. Проклятая холера унесла сразу обоих. Самых дорогих. Самых любимых.

Шелагуров достал платок, вытер слезы.

— И тогда решил баллотироваться. Подумал, раз не суждено потомство оставить, оставлю хотя бы добрую память о себе. Потому занялся самым тяжелым и неблагодарным — общественным призрением.

— И что ваши больные? «Выздоравливают словно мухи»?[66] — спросила Сашенька с ехидной улыбочкой.