— К завтрашнему дню я должен быть во всеоружии. Грю-Эриксен не станет больше ждать. — Он обернулся к Карине. — Попробуйте раздобыть любые сведения о переговорах между военными и Министерством обороны по поводу поездки в Гильменд.

— К завтрашнему дню? — переспросила она, округлив глаза.

— Разве у нас нет права доступа к такой информации?

— Только до определенной степени. Обычно на такой запрос уходит около недели…

— Нет у нас этой недели! Сколько можно повторять…

Утирая пот со лба, он плюхнулся в кресло, беспомощно глядя на растущую гору бумаг на столе. Карина подкатила стул и села рядом.

— Что? — спросил он устало.

— У меня идея. Мы перестаем кричать на людей, а вместо этого пробуем убедить их в том, что рассказать нам правду в их же интересах.

Бук рывком открыл ящик стола, вытащил шоколадный батончик, впился в него зубами.

— Не понимаю, о чем вы, — проговорил он, жуя.

— Единственный человек, который мог бы разоблачить Грю-Эриксена, — это Флемминг Россинг.

Плоуг застонал:

— Карина, даже если Грю-Эриксена действительно есть в чем разоблачать, с какой стати Россинг станет говорить с нами?

— Чтобы спасти свою шкуру? — предположил Бук. — Допустим, мы заставим Россинга поверить, что, держась Грю-Эриксена, он потеряет больше, чем если выложит нам все как есть… — Он почесал бороду. — Если Россинг поймет, что в конце концов все так или иначе выплывет наружу, он наверняка захочет обелить себя. Когда у нас будут первые известия от Лунд?

— Они еще в самолете, — сказал Плоуг. — Приземлятся только утром. В их распоряжении будет всего один день. Даже не представляю, что можно сделать за такое короткое…

У Бука зазвонил мобильник. Он нажал кнопку вызова сразу, не взглянув на дисплей. Звонила Мария, она с первых же слов стала обвинять его в том, что он пропал, жаловалась на детей.

Она сердилась. Он тоже. Наконец сдерживаемые эмоции хлынули наружу. Все, что злило, подавляло, огорчало Томаса Бука, обрушилось разом на любимого человека, которого он ни в чем не винил, которого меньше всего хотел обидеть. Он кричал на жену, обзывал ее, выкрикивал слова, которые ему никогда не нравились.

Потом он швырнул телефон на стол и уставился на аппарат так, будто все случилось из-за него. Смущенные Карина и Плоуг молчали.

— Все, больше не принимаю никаких звонков из дома, — несчастным голосом распорядился Бук.

Время близилось к полуночи. Он посчитал, сколько сейчас в Афганистане, и попытался представить себе в этой далекой враждебной стране ту странную женщину из полиции, которую видел лишь однажды в служебном помещении ресторана в разгар свадебного банкета.

10

Вторник, 22 ноября

Почти весь полет до Стамбула Лунд спала. Заснула она и потом, когда они пересели на неудобный военно-транспортный самолет, который должен был доставить их из аэропорта имени Ататюрка в лагерь «Бастион». Где-то на полпути она проснулась, открыла глаза и обнаружила, что ее голова лежит на плече Странге. Он не знал, что она смотрит на него. Его худощавое лицо было спокойно, взгляд направлен прямо перед собой.

Воспоминания, догадалась Лунд. Вероятно, армейские годы так и не отпустили его.

Говорить не хотелось, поэтому она подняла голову с его плеча, откинулась на спинку жесткого кресла и попыталась снова заснуть, чтобы не думать о том, что ее ждет в этой совершенно непонятной для нее стране, которую она даже смутно не могла себе представить.

С летного поля «Бастиона» их отвезли в лагерь «Викинг», в расположение датского контингента. Этот городок из времянок и палаток больше напоминал какие-нибудь трущобы. По узким улицам разъезжала военная техника, нагруженная людьми и оружием.

Их документы проверял немногословный офицер со скучающим видом. Он же прикрепил к ним солдата с машиной и молча указал на снаряжение, которому был отведен целый угол в пропускном пункте. Странге помог ей надеть большую тяжелую каску, обтянутую тканью защитного цвета, и бронежилет, настолько неудобный, что Лунд возненавидела его с первой секунды.

— Зачем мне это? — недовольно спросила она. — Мы же всего-навсего собираемся допросить врача!

Странге и офицер уставились на нее с недоумением.

— Нам что, придется пересекать линию фронта? — Она стала скидывать с себя бронежилет.

— Это Гильменд, — сказал офицер. — Здесь нет линии фронта. Наденьте сейчас же или возвращайтесь обратно в Копенгаген.

Странге осторожно надел на нее снаряжение.

— Это называется «личная броня», — говорил он. — Тяжеловато, конечно, но может защитить от автоматной очереди. Да и от взрыва тоже? Или от ножа…

— А если они в голову стрелять будут? Или при взрыве ноги оторвет. Тоже поможет?

— Прекрати, Лунд. В полиции такие же бронежилеты. Мы обязаны их надевать при задержании вооруженного преступника. Ты что, никогда ими не пользовалась?

Она не стала ему отвечать, что пистолет тоже редко брала с собой.

— У нас в Гедсере таких не носят, — сказала она, позволив ему застегнуть на ней бронежилет, и потом поерзала внутри этого панциря, чтобы найти положение, в котором он не так сильно давил на плечи.