Читаем Убейте прохожего! полностью

Влажный февральский воздух, казалось, был пропитан ожиданием этого события. Толпы народа со всех сторон города стекались к Дворцу спорта, переполняя забитую до отказа площадь. Несмотря на отсутствие билетов, никто даже не думал расходиться. Люди шумели, смеялись, травили анекдоты про маньяков и одновременно, глядя по сторонам, жадно высматривали тех, кого можно было причислить к потенциальным жертвам Демиурга. Милиционеры, обнаружив человека, одетого в дорогое пальто и пыжиковую шапку, пристально вглядывались в его лицо, силясь вспомнить: не видели ли где раньше, а если видели – не принадлежит ли оно известной в городе личности. При этом никто: ни простые зрители, ни милиция, ни люди в хорошей одежде – ни минуты не стояли на месте. Все двигались, толкались, мешали друг другу – все находились в постоянном поиске того единственного места, откуда посчастливится наблюдать за убийством начальника.

«Бедные люди! – думал Романов, глядя на это столпотворение со стороны. – И ведь по большому счету они не виноваты в том, что им хочется стать свидетелями преступления! Им просто никто вовремя не объяснил, что жизнь чужого человека – это часть их собственной жизни, а смерть…»

Романов хотел было добавить: «часть собственной смерти», но решил, что в таком варианте фраза становится слишком мудреной, если не сказать глупой. Выкинув ее из головы, попрощался с сыном и быстрым шагом обогнул Дворец спорта. Прошел мимо пустой хоккейной коробки, и там, между коробкой и автобусной остановкой, увидел небольшую улочку, застроенную новыми красивыми зданиями. Прочитав на фасаде первого из них: «Сочинский переулок», на втором – табличку с номером четыре, Романов перешел дорогу и вошел в первый подъезд дома номер пять. Поднялся на второй этаж и, следуя указаниям хозяина не звонить, осторожно толкнул дверь третьей квартиры. Вошел в широкую прихожую, вытер ноги о расстеленный на пороге половик и… получил удар сзади по затылку.

Раскинув руки, Романов упал навзничь и потерял сознание.

«А за окном всё те же: ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века, всё будет так, исхода нет… Да, да, всё верно: если нет исхода, то все города мира от Петербурга до Мухосранска становятся похожими друг на друга, как две стены одной тюрьмы. И там и там, должно быть, одинаково тоскливо».

Лежащий на животе со связанными за спиной руками, спутанными ногами и залепленным скотчем ртом, Романов замычал.

«Умрешь, начнешь опять сначала, и повторится всё, как встарь. Ночь, ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь… Кажется, один очнулся».