— Это пока все, что я могу дать вам, товарищи, — обратился Громов уже ко всем. — Остальное зависит от вас и ваших людей. — Громов сделал несколько шагов вперед, потом вернулся назад, остановился и, окинув взглядом командиров, произнес: — Пусть каждый из нас помнит, что нам придется столкнуться с гитлеровцами на том поле, где сто двадцать девять лет назад наши деды и прадеды насмерть стояли за Русскую землю, били французов, где враг узнал и навеки запомнил, на что способен русский солдат…

Командиры танковых, артиллерийских и пехотных частей слушали командующего, и перед их взором, словно наяву, возникали картины давно отгремевших боев. Они как бы видели тех русских людей, которые смело бросались в атаку на французов, рубили их палашами, кололи штыками, разили картечью…

— Так неужели же мы не потомки тех героев, которые много лет назад стояли здесь, под Москвой, насмерть?! — спросил Громов.

Ему никто не ответил. Но у каждого были те же мысли. И каждый твердо решил про себя: победить или умереть.

4

Над Подмосковьем с запада на восток низко плыли темные тучи, и все вокруг — поля, сады и рощи, еще недавно весело желтевшие в лучах осеннего солнца, — казалось таким же мрачным, как эти тучи. Всей своей громадой двигались они в сторону холма, на вершине которого две молодые белоствольные березки тревожно перешептывались о чем-то пожелтевшей листвой. Словно огромные птицы, прикрыв высоту тенью темных крыльев, тучи двинулись дальше на восток — в сторону Березовска.

В эту пору обычно здесь безлюдно и тихо — урожай собран, грибной сезон закончился, — и потому редко можно встретить человека в поле или на лесной тропинке. Только по шоссе изредка проносились грузовики, развозившие овощи для жителей Москвы, Березовска и других городов. И так день и ночь. Проурчит трехтонка, прошипит шинами по накатанному асфальту легковая машина — и снова тишина кругом, только ветерок посвистывает в кронах, да где-то далеко, сразу и не поймешь, в какой стороне, замычит теленок или залает собака.

Но в эту осень здешнюю тишину вспугнули люди. Их очень много. Они приходили сюда уже не первый день — мужчины, женщины, подростки.

У автострады, ближайшего села и дальше, насколько мог видеть глаз, трудились люди в телогрейках и пальто, в кепках и шляпах, меховых шапках и шерстяных платках… Разбившись на группки по десять — пятнадцать человек, они делали на этой знакомой им земле то, что в отчетах коротко именовалось строительством оборонительного рубежа.

Одни рыли окопы и ходы сообщения, другие копали противотанковые рвы, ставили надолбы, третьи натягивали на колья в несколько рядов колючую проволоку.

У самой автомагистрали вместе со своей бригадой трудился сухощавый старик, одетый в изношенный полушубок и шапку-ушанку. Это был Филипп Дмитриевич Шмелев, которого звали просто Митрич. Когда-то он работал в Москве и жил в одном доме со Степаном Даниловичем Пастуховым. Уйдя на пенсию, он купил на окраине Березовска небольшой домик и переселился туда на постоянное жительство, а московскую комнату оставил сестре.

Митрич работал сосредоточенно. Левой рукой он натягивал колючую проволоку, ловким ударом молотка вгонял в торец кола гвоздь, загибал его и переходил к другому колу. Там он повторял ту же операцию и шагал к следующему. Обычно он проделывал это с шутками и прибаутками.

Но сейчас Митрич был не в духе. Закрепляя проволоку на кольях, он то и дело сердито поглядывал туда, откуда, покачиваясь из стороны в сторону, шел высокий, худой человек в драповом пальто. Прижимая к груди небольшую охапку кольев, он тянул пьяным голосом какую-то песню.

— Во, как развезло человека! Отродясь так не напивался, а тут на тебе — в стельку!..

— Кто «в стельку»? — не поняла Надежда Васильевна Ермакова, работавшая рядом с Митричем.

— Да этот… Полынин, заведующий столовой. Видите, как его из стороны в сторону кидает.

В это время подошел Полынин и небрежно швырнул к ногам Митрича несколько кольев.

— Вот, пожалуйста… Принес.

Он сказал это таким тоном, будто сделал старику величайшее одолжение.

— Чего принес? — въедливо спросил Митрич.

— Колья. Разве не видите?

— Не вижу. Полтора колышка принес и думаешь, дело сделал!

— A-a-а!.. Все равно ни к чему все это, — безнадежно махнул рукой Полынин.

— Как это ни к чему? Как это ни к чему, я тебя спрашиваю?! — наступая на Полынина, загремел Митрич.

Полынин в испуге попятился назад.

— Сдаюсь на милость победителя.

— «Сдаюсь». Эх, ты!.. — передразнил его Митрич.

— Да разве я!.. — пытался оправдаться Полынин.

— И не перечь ты мне. Не перечь! Иначе я не поручусь за себя. С одного удара насмерть зашибить могу. Не посмотрю, что ты такая орясина! — сердито сказал Митрич и быстро пошел в сторону. — Присылают тут всяких, понимаешь, — ворчал он на ходу.

— Ну, вот и все, Надежда Васильевна. Дипломатические отношения с бригадиром прерваны раз и навсегда, — развел руками Полынин.

— Что с вами сегодня, Петр Сергеевич? Сами не работаете и другим мешаете.