Читаем У рифа Армагеддон полностью

Дверь мадам Анжилик была одним из самых скромных и неприметных входов во всем Зионе. В то время как Священное Писание признавало, что люди подвержены ошибкам и что не все из них будут искать одобрения духовенства Матери-Церкви в своих отношениях, оно было довольно строгим в отношении блуда и неверности. Что несколько усложнило жизнь Эрейка Динниса, поскольку как Священное Писание, так и собственные церковные правила также требовали, чтобы любой церковник, претендующий на звание епископата, должен был жениться. Как еще он мог понять физические и эмоциональные потребности состоящих в браке верующих, за духовное благополучие которых он нес ответственность?

Сам Диннис, конечно, соответствовал этому требованию, хотя очень редко виделся со своей женой. Эйдорей Диннис не была ни удивлена, ни особенно недовольна этим. Ей было всего двенадцать, когда семьи Диннис и Лейнор устроили этот брак, и ее воспитали так, чтобы она так же хорошо, как и Диннис, понимала, как такие вопросы решаются среди церковных династий. Кроме того, она ненавидела мир общественной активности Зиона почти так же сильно, как ей не нравились сложные маневры внутренних фракций Храма. Она жила вполне счастливо в одном из поместий Динниса, выращивая лошадей, кур, тягловых драконов и двух сыновей, которых она покорно родила ему в первые годы их брака.

Это оставило Динниса, как и многих его сверстников, без регулярного женского общения. К счастью для него, мадам Анжилик и ее неизменно милые и прекрасно обученные юные леди были готовы заполнить образовавшуюся пустоту. Всегда, конечно, с максимальной осторожностью.

- Ах, ну что ж, Анжилик! - вздохнул он теперь, когда она проводила его последние несколько футов до двери, и величественный швейцар открыл ее при их приближении. - Боюсь, мне действительно нужно идти. Не, - добавил он с дрожью, которая не была полностью притворной, когда он смотрел в открытую дверь на холодный моросящий дождь осенней ночи, - без большего сожаления, чем вы можете себе представить.

- Льстец! - Мадам Анжилик со смехом похлопала его по плечу. - Конечно, если погода будет слишком плохой, вы всегда можете остаться на вечер, ваше преосвященство.

- ..."Отойди от меня, Шан-вей!" - процитировал Диннис с ответным смешком, затем покачал головой. - Серьезно, - продолжил он, наблюдая, как клубы пара от дыхания его кучера и лошадей поднимаются в дождливую ночь под фонарями его кареты, когда они ждали его у обочины, - у меня очень большое искушение принять ваше любезное предложение. К сожалению, есть очень много вопросов, которые требуют внимания, прежде чем я смогу отправиться в Чарис, и на раннее утро у меня запланировано несколько встреч. Но без этого, я уверен, вы могли бы легко убедить меня.

- В таком случае, ваше преосвященство, признаю свое поражение. - Мадам Анжилик еще раз сжала его руку, затем отпустила ее и смотрела, как он выходит через парадную дверь.

Никто, и меньше всех Диннис, позже не был полностью уверен в том, что именно произошло дальше. Привратник с поклоном пропустил архиепископа через дверь, приняв тяжелую золотую монету с бормотанием благодарности. Со своего высокого места на козлах кареты старший кучер Динниса наблюдал за приближением своего работодателя с нескрываемой благодарностью. Каким бы приятным ни был для него визит архиепископа, долгое ожидание было холодным, мокрым мучением для кучера, его помощника и укрытых одеялами лошадей. Помощник кучера, державший лошадей под уздцы, чувствовал почти то же самое, плюс укол зависти к тому, как просторный плащ его сидящего старшего партнера образовывал вокруг него хорошо задрапированный шатер. Лакей мадам Анжилик и мальчик-фонарщик поспешили впереди архиепископа, освещая ему путь и готовые открыть перед ним дверцу кареты. А сам Диннис поправил свой толстый, подбитый мехом плащ и начал спускаться по широким, гладким ступеням, прищурив глаза от проливного дождя.

Вот тогда-то у него и подкосились ноги.

Буквально.

Диннис никогда не испытывал ничего подобного внезапному тянущему, почти хватающему ощущению. Это было так, как если бы чья-то рука протянулась, схватила его за правую лодыжку и сильно потянула на себя. Это ошеломило его, а он, к сожалению, не был особенно спортивным человеком.

Архиепископ замахал руками с совершенно не архиепископским возгласом изумления, пытаясь сохранить равновесие. Но это тянущее ощущение не отпускало, и он снова закричал, громче, когда его ноги ушли из-под него, и он покатился на них вниз по ступенькам.

Если бы он подумал об этом, ему, возможно, показалось бы странным, что он упал ногами, а не головой, вперед. Что, в свою очередь, могло бы заставить его усерднее задуматься об этом своеобразном тянущем ощущении. Однако в данный момент он был слишком занят падением, чтобы размышлять о таких вещах, которых они, возможно, заслуживали, и вскрикнул, ударившись о мощеную дорожку у подножия высоких ступеней. Он мчался по ним до тех пор, пока приподнятый гранитный бордюр авеню внезапно не остановил его и не вызвал вспышку боли, пронзившую его правую ногу и плечо.