Читаем У-3 полностью

— Я здесь только затем, чтобы не давать рушиться категориям. Я созерцаю аспекты. Облака пыли в песках, инверсионные следы в небе. Отсюда недалеко до базы Сандиа. И до полигона Аламогордо. Знаю по меньшей мере двух сотрудников федеральной полиции, которые были бы не прочь потолковать с Диего Вонгом.

— И что же ты предпринимаешь?

— А ничего. Я болтаю языком. Болтун я. Когда отдам концы, некролог будет начинаться такими словами: «УмерМарвель Осс. Его подвел язык». Вот так: говорю то, что услышал. Больше ничего я не делаю. Ровным счетом. Каждую неделю могу с чистым сердцем идти к моему духовнику и говорить, не кривя душой: «Отче, я ничего не делал». На что он каждый раз отвечает: «Вот и хорошо, сын мой. Очень хорошо. Продолжай в том же духе». И я следую его совету.

— И кто же твой духовник? Аль Капоне или Дж. Эдгар Гувер?

— Это длинная история.

* * *

Прежде чем вкратце пересказать длинную историю Марвеля Осса и заполнить ею следующие страницы, считаю должным объяснить, как это можно дословно излагать доверительные беседы, которые велись с глазу на глаз в далекой чужой стране, где я к тому же никогда не бывал.

Сразу отмечу, что естественного объяснения тут нет, а вот техническое, учитывая мое знакомство с новейшей электронной аппаратурой, вполне возможно. К тому же позволю себе напомнить, что говорит об этом Фукидид (писавший, правда, о Пелопоннесской, а не о холодной войне) в своей известной вводной главе: «Я передаю то, что действующие лица должны были говорить в данной обстановке, стараясь держаться возможно ближе к сути того, что говорилось на самом деле».

Если, с другой стороны, Фукидид довольствуется описанием политических и военных событий, накладывая тем самым на официальную историю ограничения, коими она грешит по сей день, то я должен заявить, что история государственного правления и военного искусства нередко, даже поразительно часто прибегает к тем же письменам и оборотам, какие призваны передавать наши маленькие индивидуальные истории, а потому регулируется синтаксисом, чьи правила нам все еще неизвестны.

Так я не без интереса, особенно в свете его последующих нарушений границ и содействия враждебным действиям против других государств, отмечаю, что Марвель Осс награждает деву, оказавшую ему первую помощь, двадцатью долларами и шлепком по заду, прежде чем выпроводить ее за дверь и самому покинуть гостиницу в обществе Алфа Хеллота, который моложе его на пятнадцать лет.

На улице кромешный мрак и зной. Время стояло на месте, ожидая их.

Они цепляются, и оно увлекает их за собой через площадь.

В одном из переулков расположилось некое подобие кафе, предлагающее посетителям блюда южных штатов и восточную кухню. Сасими — маринованная рыба, своего рода японское севиче. Soul food — «духовная пища» луизианских негров, жаренная на собственном жире и поданная в глубокой меланхолии. Свинина с отварной капустой, жареные цыплята, жареная грудинка с настоящим креольским соусом, кроваво-красные бобы с рисом, пюре из батата, засахаренные фрукты. Прошу: Алф Хеллот угощается. Резкий верхний свет бьет в барабаны свободных столиков, ножи и вилки звенят по белой глиняной посуде, бесшумные официанты парят между столами, жужжат мухи из мужской уборной.

— Он хочет знать почему, — говорит Алфик, налегая на еду. — Старик мой. Почему ты спрыгнул. Что произошло. Как это все получилось. Я так понимаю, что в его мире все ответы сходятся. Вот только один остаточек путается. Этот остаток — ты. Оттого и хочет знать.

Марвель Осс — в розовой шелковой рубашке с широким галстуком и серебряными запонками, на каждом пальце по перстню с громадным камнем — отвечает, что старине Авг. Хеллоту следует узнать — почему.

— Это пример негодности примера, — говорит он. — Ведь Авг. Хеллот сам позаботился о том, чтобы меня включили в ту группу. Его как раз выбрали в руководство профобъединения, так что его слово кое-что весило. Он лично провожал меня в Осло.