Читаем Тверской Баскак полностью

Союз заключенный с Луготой сработал на все сто. Вспоминаю, как он своим авторитетом поручился за меня перед обществом, ну и, конечно, возврат долга тоже сделал свое дело. В товарищество вошли из основных торговых людей: купцы Алтын Зуб и Путята Заречный, а из боярства только Острата и сам тысяцкий. Еще кто-то по мелочи, но тех я даже не помню по имени. Главное, сумму собрали и с конца сентября по весь октябрь мы скупали все то зерно, что шло по Волге с юга. Когда река замерзла и установился санный путь, я решил выдвинуться южнее в Москву и встречать караваны там. Идея оказалась разумной. В этом я убедился сразу же по приезду в Москву, увидев что такой умный я тут не один. Здесь, как я уже говорил, таких умников собралось немало, и они мне совсем не обрадовались, а когда я стал скупать зерно по ярмарочной цене, то и вовсе завыли от ярости.

Сегодня как раз был такой неудачный для них день. Новгородцы уже почти сговорились пудов на двадцать с только что прибывшими купцами из Чернигова, но Куранбаса как-то прознал об этом, и мы увели у них куш прямо из-под носа. Я знаю, такое даром нам не сойдет, и ответка рано или поздно прилетит. Тут надо быть готовым ко всему, и надеюсь, мы готовы.

Утирая нос, прохожу к столу. Калида и Алтын Зуб уже там. Сидят, но не едят, ждут нас. Сажусь рядом на лавку и смотрю на неяркий свет, растекающийся от спиртовой лампы. Вот она, гордость и бестселлер моих будущих продаж. Медный сосуд с фитилем и стеклянный колпак. Колпак рассеивает свет и дает большее освещение, чем две или даже три восковые свечи. Таких ламп у меня пока немного, потому что Федька Кобыла вернулся из экспедиции только к середине сентября. Четыре плота привезли с верховьев Волги мешки с белой глиной, кварцевым песком, гипсом и известняком. Я не химик и не спец в стеклодувном деле, поэтому пришлось повозиться. До всего надо было доходить опытным путем, основываясь только на базовых знаниях.

«Раз уж древние египтяне смогли отлить стекло, — говорил я себе, — то тебе-то стыдно с этим не справиться».

И тем не менее, приличный прозрачный колпак удалось выдуть только к ноябрю. Его первый образец у меня сейчас на столе. Это вам не лучина и даже не свеча. Один фитиль под колпаком, а света в три раза больше. Единственная лампа освещает всю комнату.

Мои довольные мысли нарушает скрип двери. В щель просунулась голова одного из наших парней и, отчаянно заморгав, уставилась на сидящего рядом Калиду. Тот молча встал и подошел к двери. Голова что-то забубнила и пропала, а мой главный советник вернулся и, усевшись на лавку, произнес.

— К нам гости. Пускать?

Что за гости я догадываюсь, но все равно спрашиваю.

— Кто?

Вновь взявшись за еду, Калида отвечает абсолютно невозмутимо.

— Епифаний Новгородец с немцем Карлом Рютте.

«Странно, — напрягаюсь я, — Епифаний еще понятно, ведь именно у него мы сегодня увели Черниговское зерно, но немец-то чего приперся».

Отложив недоеденную куриную ногу, поднимаю взгляд.

— Зови. Послушаем, чем пугать станут.

Не поднимаясь, Калида гаркнул в закрытую дверь.

— Пущай заходят!

Через мгновение в открытую дверь вошли двое. Не снимая ни шуб, ни шапок, они степенно прошествовали в горницу и остановились в шаге от стола.

— Будьте здравы! — Громогласно изрек Новгородец и поклонился.

Носатый немец лишь молча кивнул, и я ответил, специально не упоминая его.

— И ты будь здрав, Епифаний! — Окидываю взглядом гостей и, уже обращаясь к обоим, приветливо провожу рукой.

— Присаживайтесь, угощайтесь, чем бог послал.

Просить дважды незваных посетителей не пришлось. Мне кажется, я еще не закончил фразу, а новгородец уже шумно опустился на лавку и, не церемонясь, схватил с блюда кусок жареного мяса. Немец сделал все то же самое, не так шумно, но не менее быстро.

Чавканье и шум работающих челюстей на время стал единственным звуком, заполняющим залу. И гости, и хозяева с одинаковым аппетитом накинулись на еду, словно все собрались здесь исключительно ради насыщения желудка.

Закончилось это только после того, как блюдо опустело, и Куранбаса, обтерев тарелку кусочком ржаного хлеба, со смаком отправил его себе в рот. Проводив этот жест взглядом, Епифаний словно очнулся от инстинкта насыщения. Огладив свою стриженную на новгородский манер бороду, он вновь преобразился в пронырливого и хитрожопого купца.

— Вот не пойму я тебя, Фрязин, — его утонувшие в широком лице глазки кольнули меня пронизывающим взглядом, — ты вроде бы не из здешних краев, не из купеческого сословия. Зачем ты в нашем болоте воду мутишь? К чему тебе столько зерна? — Он попытался изобразить дружескую улыбку, но получилось больше похоже на оскал. — Прибыли с него ты не получишь, сохранить до весны не сможешь… Что ты с ним будешь делать?