Читаем Тупик полностью

Иногда в редакции я пересекалась со своими старыми знакомыми времён моей учёбы на философском факультете. Они теперь тоже работали в этом техническом вузе, и приносили мне свои статьи в журнал. Так, пару раз я видела Антона Т., о котором когда-то говорили, как об одном из самых талантливых студентов на нашем курсе и великолепном специалисте в своей области — он учился на отделении культурологии Востока и, соответственно, был востоковедом, изучал какие-то сложнейшие китайские тексты. Теперь он работал в одном из подразделений того же вуза, где и я, ориентированном на международные образовательные программы. Там же работала Вика, дочка моей покойной крёстной, закончившая исторический факультет, располагающийся в одном здании с философским. Неоднократно приносил мне свои статьи Саша П. Он был старше меня и окончил философский раньше, и во время учёбы мне все говорили, что мы с ним обязательно должны познакомиться, потому что он тоже был поэтом и тоже писал диссертацию у Александра Секацкого. Покойный Коля Грякалов когда-то нас познакомил, мы попытались поговорить о поэзии, но как-то не очень понимали друг друга, пытались нащупать общие темы, потом вместе сходили на какой-то концерт.

Но вот прошло время — и мы с Сашей П. работали в одном вузе, на одной кафедре. В отличие от меня, он, слава Богу, защитился и был доцентом. Саша регулярно приносил мне свои статьи для журнала, — ему было важно соблюдать все формальные критерии соответствия должности: на кафедре проходили мощные сокращения, несколько раз его кандидатура была под вопросом, а у него — трое детей, и ему никак нельзя было потерять работу.

Сама кафедра была огромной, человек семьдесят, в основном все очень пожилые мужчины. Я не знала их имен, не знала, кто они, когда я слышала их выступления — я чувствовала отголосок прежнего мира, жизни философских кафедр в советское время. Тот же язык, то же мышление. Когда они говорили, я понимала: все, что происходило в философии в большом мире в последнюю половину века, существовало где-то далеко, вовне и вдали, а здесь жила память об истмате, диамате, существовал советский преподаватель философии, серьезный невысокий лысый мужчина в пиджаке и очках. Маленький уголок, один из многих, где сохранилось потерянное время, пережило клоаку девяностых, бандитский беспредел, нашествие свободного рынка, укрылось от тампонов тампакс и резинок орбит, от буржуазной философии, от величайшего философа Хайдеггера, от столетнего Гадамера, гениального Витгенштейна, от структуралистов и постструктуралистов, от спекулятивного реализма, от всех плоский онтологий и темных течений, от всех трендов, которые так любит Будущее. Здесь, в уголке потерянного времени, этот серьезный невысокий лысый мужчина в пиджаке и очках постарел, сгорбился, весь как-то обветшал, но продолжает жить и хранить свое время и память в этом укрытии-мавзолее, продолжает укрываться не только от Будущего и новейшей западной философии, но и от досократиков, Платона, Аристотеля, Гегеля, Ницше, от всех тех, кого привык преподавать, излагать в определенных, жестких, фиксированных схемах. Но Будущее все равно вмешивалось, врывалось, требовало публикаций в базах Scopus и Web of science, требовало сокращений, увольнения стариков, превращения преподавателей в менеджеров, работающих по контракту и вынужденных постоянно бояться.

На самом деле Будущему было все равно, кто перед ним — серьезный невысокий лысый мужчина в пиджаке и очках — советский преподаватель философии в техническом вузе, или точно такой же с виду, а может, и какой-то другой мужчина, например, высокий и с бородой, без очков и в свитере — настоящий философ, мыслитель, преподаватель от Бога. Или и вовсе не мужчина, а женщина, одноногая чернокожая лесбиянка. Будущее требовало увольнения всех, кто не соответствует формальным менеджерским критериям эффективности. Будущее проводило реформу во всех вузах страны. Оно делало это вместе со своим сообщником-Государством, стариков в пыльных пиджаках увольняли, и они уезжали к себе на дачи вскапывать грядки, выдающихся мыслителей тоже увольняли, и они становились бродячими софистами, уходили странствовать по стране, приставали ко всем встречным-поперечным, жонглировали и показывали фокусы, надевали на себя красные клоунские носы и начинали выступать в бродячих цирках.

Заведующим нашей кафедрой и главным редактором гуманитарной серии журнала, где я работала, тоже был писатель; нас набиралось на кафедре уже трое вместе с ним и Сашей П. У нас с ним сложились очень хорошие отношения, он приглашал меня как поэта на радиопередачу, которую вел вместе с папой любимого, незабываемого Коли Грякалова.