Потом был звонок из поезда родным с попутчиков — случайных, но очень добрых людей — невестки и свекрови, ехавших из Кобрина. Узнав, что я только освободился, взялись поить меня чаем, кормить бананами и сникерсами. Проговорили с ними всю дорогу, и 2,5 часа прошли незаметно. Выхожу на перрон. Там уже стоит гусёк в штатском с видеокамерой. Кто бы сомневался… Со стороны перехода на меня буквально летит десяток человек: кто бегом, кто на велосипеде. Я бросаю кешера на асфальт и обнимаюсь со всеми, с каждым по очереди. Боже мой, как вы изменились… Да и я, пожалуй, не меньше. Некоторых узнал далеко не сразу. А люди всё прибывали. Все те, кто был частью моей прошлой жизни, кого я не видел пять лет. Они не забыли про меня. Они примчались на вокзал, в последнюю минуту узнав, что меня освободили. Многих не ждал увидеть: Ольга Николайчик, Дима Дашкевич. А вот и журналисты. Задают вопросы, я в ответ несу какие-то шаблонные ура-антирежимные глупости. Но за один вопрос готов просто прибить: «Какие ваши планы?» Ребята, какие планы?! Я только что из бетонной каморки 2x2 метра, у меня мир сузился в точку. Я еще не понял, где я. Мой мозг, душа и восприятие до сих пор в 19-й хате. Мои планы были: с утра убрать хату, сделать йогу и взяться за Джека Лондона из библиотеки. О чем вы вообще спрашиваете?!

Так получилось, что на момент освобождения никого из моих родных не был дома, но еще до полуночи мы встретились. В ту ночь я никак не мог заснуть. Организмом овладело какое-то совсем непонятное состояние. Я ходил по квартире и делал на автомате какие-то вещи, которые не делал годами: открывал холодильник, заходил в интернет, умывался горячей водой. Руки помнили, как обращаться с этим всем, а сознание — нет. На понимание того факта, что я теперь живу не в тюрьме, мне понадобилось четыре дня. До этого времени, если бы меня вернули назад, я бы просто ничего не почувствовал: этот краткосрочный выход просто забылся бы, как рядовая прогулка во дворике ПКТ. Но в этом, если приглядеться, есть глубокий философский смысл. Ведь всё, что со мной произошло — лишь переход из одной тюрьмы в другую.

Только режимы — разные.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Жалею ли я о том, что произошло? Сегодня, по прошествии времени, можно ответить на этот вопрос однозначно: нет. Я ни о чем не жалею. И если бы можно было повернуть время вспять, тогда, на первых допросах, где решалась моя судьба, я сделал бы все точно также.

Я обязан тюрьме многим. Для тех, кто ставит перед собой цель самосовершенствования, тюрьма — настоящая школа борьбы со своими слабостями, школа понимания человеческой психологии, школа познания границ своих возможностей, проще говоря — школа жизни. Такой она стала и для меня. К тому же, если быть искренним — сидеть в тюрьме и страдать нетрудно, если знаешь, почему и зачем ты сидишь. Не за то, чтобы привести к власти нового президента, а потом жаловаться, что он предал свой народ, не за то, чтобы государство сменило пророссийскую бюрократию на прозападную, не за то, чтобы рабочие беларуских предприятий изменили хозяина с государственного на частного, и не за то, чтобы делопроизводство в карательных учреждениях КГБ и МВД вместо русскоязычного стало беларускоязычным, а для того, чтобы внести свой, пусть и ничтожно малый, вклад в построение общества, в котором одна человеческая личность никогда не будет лишать свободы, прав и человеческого достоинства другую.

Анархический строй, в котором исчезнут сами предпосылки для структурного неравенства, предрассудков, иерархии и эксплуатации человека человеком, уступив место равенству разных, толерантности, настоящей — прямой — демократии и освобождению от любого угнетения, многим кажется утопией. Особенно в доказывании «утопичности» анархизма изгаляются государственные пропагандисты. Но как по мне, то только такая цель, как достижение этого идеала, может стать достойной причиной для того, чтобы поставить на кон свою свободу, здоровье и даже жизнь. Все остальные цели, вроде перечисленных выше, — это полумеры, которые ведут к косметическому ремонту Системы, которая продолжит создавать заключенных и надзирателей, эксплуататоров и эксплуатируемых, хозяев и рабов. Суть останется, изменится только фасад.