Читаем Цирк чудес полностью

В каминах ревет огонь. Она видит крутобокие вазы и чаши на подставках, придворных в широких галстуках, которые суетятся вокруг, словно испуганные мыши. Потом поворачивается к стене, не понимая, куда нужно смотреть. Там есть лепной фриз с пигмеями и крошечными человечками, похожими на муравьев. Бробдингнегцы, читает она, но это ничего не значит для нее. Великаны и карлики, гладкие луга, словно отутюженные простыни.

Потом чужая рука ложится на ее руку, и ее подталкивают вперед. Там, в конце галереи, стоит королева. Когда формальности соблюдены – поклоны, взаимные представления, – она чувствует себя так, как будто за ней наблюдают через стекло. Несколько месяцев назад она гнула спину в поле, копала землю совком. Она касается запястья, чтобы обрести утешение в собственной телесности, напомнить себе, что она не разобьется.

– Значит, ты – Королева Луны и Звезд, – говорит королева.

Нелл кивает. Она гадает, ожидают ли от нее, что она скажет что-нибудь занимательное, станцует джигу, или расскажет анекдот, или вынет цветок из-за уха у королевы. На ум приходят бессмысленные распевы Хаффена Блэка – цирюльник брил лысых сорок по два пенса за дюжину, натирал капустным пудингом, но они все равно ловили колики в лапше…

– Твое лицо, – говорит королева. – Можно потрогать его?

Нелл не отвечает. У нее нет слов. Но женщина уже протягивает руку, прижимая мягкую ладонь к ее щеке.

– Похоже, здесь нет подвоха. – Она довольно откидывается на спинку стула с легкой улыбкой на лице. – Я разбираюсь в обманщиках.

Она поворачивается к лакею.

– Приведи мне животинку. Полагаю, у нее и Лунной Нелли общий портной.

Придворный возвращается со спаниелем, на шее у которого розовая лента. Белый пес с большими коричневыми пятнами на шкуре. Его купированный хвост виляет, как маятник.

Собака, думает она.

– Они прямо близнецы! Мои дворцовые зверушки. – Королева подается вперед и хлопает в ладоши. – О, как забавно! Если бы только Вики и Берти могли видеть это! Пожми ему лапу.

Нелл тянется вперед, как марионетка, как будто она может только подчиниться. Она хватается за собачью лапку.

– Добрый день, как поживаете? – произносит королева писклявым голосом, который, как понимает Нелл, должен принадлежать собаке. Спаниель скулит, извивается, чешется от неудобства. Все взгляды обращены на нее, как будто она последняя сардинка на тарелке. Что-то, что еще можно сожрать.

– Чудесно! Просто восхитительно, – говорит одна из фрейлин. – Какое забавное маленькое чудище!

Она имеет в виду собаку, говорит себе Нелл, однако все смотрят на нее. Она до сих пор не произнесла ни слова. Она похлопывает себя по груди, как будто надеясь найти там запертые слова, готовые вырваться наружу. Но она слышит только гулкое биение своего пульса.

Джаспер лишил меня голоса, думает она, но быстро качает головой, пытаясь избавиться от абсурдной мысли. Она думает о морской колдунье, о ее доме, построенном из костей потерпевших кораблекрушение моряков. Она вырезала Русалочке язык разделочным ножом.

Я принадлежу публике, сказала Стелла.

Ее плечи саднят от крыльев, глубоко врезавшихся в кожу. Как кровоточащие ноги Русалочки, ступавшей словно по острым лезвиям.

– Ты должна снова навестить меня, – говорит королева. – Ты мне нравишься.

С этими словами Нелл отпускают, и она возвращается вниз по роскошной лестнице и длинным коридорам. Пятнистые мраморные колонны как будто начинены мясным фаршем. Она представляет, как человеческую плоть пропускают через мясорубку и превращают в фарш. Ноги кровоточат. Она вспоминает рот пожирательницы огня Бонни, опаленный горячими углями там, где истончился кожаный мундштук.

Вызвана карета, и дождь тяжко бьет по крыше, как ледяной град. Она ничего не видит через запотевшее окошко. Когда лошадь останавливается в парке развлечений, она прыгает с подножки, уклоняясь от потоков воды. Земля превратилась в трясину. Ее волосы липнут к лицу. В ее фургоне горит свеча, и, когда она распахивает дверь, не удивляется, что Джаспер ожидает ее.

Очертания фургона расплываются. Она не думает о боли в запястьях; она не думает о том, как она должна бороться, как налилось свинцом ее тело. Но ее мысли возвращаются к узкому галечному пляжу, масляной лампе, сети и скользкому морскому существу, пульсирующему в ее руке. Нужно оглушить кальмара, чтобы убить его, воткнуть спицу в щель между его глазами. Он не бьется в руках и не мечется, как макрель. Рыбу легко убить, если осторожно засунуть большой палец ей в рот и отвести назад, с тихим хрустом сломанного позвоночника.

Вот что чувствовали девушки, думает она, те, кого хватали уличные торговцы и сутенеры в переулках. Прижатые, как мотыльки, как кальмары на камнях. Это борьба, которую женщины вели изначально и постоянно; их мягкие тела превращались в поля сражений, тонкие кости были раздавлены под тяжестью мужчин.