Через двадцать минут Тоби стоял в комнате своего брата, а куски микроскопа валялись на полу. Длинная бронзовая трубка была погнута от удара об стол, линзы разбились. Он слышал мальчишеский смех в гостиной внизу и не сомневался, что они смеялись над ним. Когда стемнело, он взял сломанный аппарат и выбросил его в ближайшем переулке.

В ту ночь Тоби не спал. Его тревожил не страх перед наказанием, а открытие своей способности к неуправляемому насилию. Утром он ожидал скандала после того, как брат обнаружит пропажу микроскопа. Но дни сменялись ночами, полными раскаяния, и ничего так и не было сказано. В конце концов отец спросил Джаспера, где его микроскоп, и Тоби, сидевший за столом для завтрака, прикусил губу.

– Я одолжил его Хоулетту, – сказал Джаспер. – Он хотел изучить какой-то особенный листок в своем саду.

Тоби опустил голову. Джаспер прикрыл его с такой небрежной легкостью, что это могло быть правдой и стало правдой. Вероятно, Джаспер понял, что одна измена была расплатой за другую, и это был его способ принести извинения. Правда об этой истории отошла в область преданий, пока Тоби не начал гадать, не привиделось ли ему все это. Вся его жизнь была сплошным подводным течением.

Через несколько часов он слышит топот лошадиных копыт и еще какой-то звук вроде детского плача. Тоби не поднимает голову. Он слышит скрип сапог на мокрой траве, лязг упряжи, когда лошадей распрягают и уводят прочь.

– Тоби, – окликает его брат. – Выпьешь со мной?

Тоби делает вид, будто ничего не слышал. Он думает, что Джаспер повторит вопрос, но дверь его фургона со стуком захлопывается.

Вскоре даже животные окончательно затихают. Ничто не движется, кроме амбарной совы, пролетающей низко над полем. Ее фургон неподвижен, черная коробка в темноте. И все-таки он слышит тихий плач.

Звук будоражит его. Он подходит ближе. Плач усиливается и превращается в сдавленные, хриплые рыдания.

Тоби нащупывает длинный засов.

Он может поднять засов и освободить ее. Есть много вещей, которые он может сделать, множество развилок в его жизни, с которыми он столкнется, если поможет ей. Они могут сбежать вместе. Он может оседлать Гримальди и отвезти ее домой. Ее горизонты будут сужаться до тех пор, пока не останется ничего, кроме ветхого деревянного дома и рухнувшей каменной стенки. Ее жизнь сожмется до размеров булавочной головки.

Он помнит этот голод, это неясное томление в ее взгляде. Запах зажженной спички, как будто она сама была огнем.

– Нелли, – шепчет он, прижимаясь лбом к деревянной створке.

– Кто там? Кто это?

Он прикасается к засову и замирает в нерешительности. Если он выпустит ее, Джаспер придет в бешенство. Брат защитил его там, где другой человек мог бы бросить его на растерзание голодным псам за то, что он сделал. И он едва знаком с этой девушкой; возможно, она даже не помнит его.

– Кто там?

Он сдавленно откашливается.

– Кто там? – Пауза, потом удар в дверь, который заставляет его отскочить назад. – Выпусти меня.

Он не может этого сделать, правда не может. Он вспоминает жаркий день в Севастополе, городе руин; вспоминает человека, упавшего с бастиона, и ужас, написанный на лице его брата. Он убегает, прижимая ладони к ушам, по мере того как ее призывы становятся все более отчаянными. Падает у костра и бросает в огонь сосновые иглы, которые трещат и лопаются, как патроны.

Языки пламени обретают форму.

Трус.

Трус.

Сотни, тысячи людей умерли из-за него. Он был профессиональным обманщиком, лжецом, делавшим лживые фотографии. Джаспер велел ему забыть обо всем. Убийство было их занятием, смыслом их существования в тех местах. «Ты просто сделаешь несколько фотографий согласно инструкции, – сказал его брат. – Ты получил приказ от правительства. Что касается Дэша… – Он ненадолго замолчал. – Что сделано, то сделано. Нельзя вернуть человека к жизни».

Тоби жестко протирает глаза. Эта ночь тоже пройдет. Возможно, скоро ему захочется спать. Он так устал; каждую ночь ему приходится спать не более пяти часов. Утром будет новая работа: целый день на возведение шатра, расстановку скамей и уборку за животными. Он будет разбивать яйца и отделять белки для своих фотографий, а селяне будут платить по шиллингу за свои портреты.

Нелл здесь, в их труппе.

Рассвет занимается узкой красной полосой на востоке. Когда начинается утренняя цирковая симфония и рычит львица, он по-прежнему слышит эхо ее рыданий.

Нелл

Нелл просыпается внезапно, с пересохшим ртом. Ее брат распевает во дворе снаружи.

Слова не имеют смысла. Ничто не имеет смысла. Она мигает. Какие-то перья над головой, нет окон, только полоски света. Запах разогретого жира, навоза и конского пота.