Читаем Целое лето полностью

Совершенно обычная снаружи, в/ч 03444 была ещё одним замаскированным подразделением, где изучали балогов. Теперь уже не технику, а их самих. Именно тогда, при мне (правда, без моего участия), открыли две важнейшие вещи: во-первых, что «десантник» вовсе не автоматически лечит раны и болезни носителя, а делает это по доброй воле, а если ему зачем-то надо, то может и сильно навредить, покалечить, не исключено, что и убить (хотя при их ненормальном, запредельном каком-то страхе смерти мне это кажется почти невозможным; но всё же…), — и во-вторых, что у них существует способ преодолевать детекторы: для этого «десантник» подсаживается в человека, находящегося без сознания, и тут же сам погружается в своего рода гипнотический сон, потом человек приходит в себя и продолжает существовать, не зная, что в нём уже есть вторая личность, готовая проснуться через какое-то время или на определённый триггер среагировать — и перехватить управление; так вот, когда «десантник» в летаргии, детектор его не берёт, как не берёт, например, его же, заключённого в капсуле «мыслящего». Это были настолько неприятные открытия, что потом, когда Благоволин предположил, что в руки Пути попал и гиперпространственный инвертор, который позволял на огромных расстояниях и практически мгновенно всаживать «десантника» в любого землянина на выбор, — это предположение восприняли уже почти спокойно: ну, попал и попал, надо оценить новые риски и начать вырабатывать новую стратегию — стратегию войны в глухом и безнадёжном окружении…

Стратегию вырабатывали, конечно, генералы и академики — мы же, лейтенанты и эмэнэсы, тупо подставляли лоб под пули. В результате я таки оказался в Афганистане — только вот совершенно не помня, как туда попал. Выяснил я это лишь пару недель спустя после того, как пришёл в себя в госпитале, простреленный в двух местах; Серёжа Дайё, один из помощников Благоволина, дал мне прочесть протоколы эксперимента. Ничего так… впечатлило. Тот, кто всё это придумывал, наверняка раз десять просмотрел всю наличную бондиану — и вдохновился по самое не балуйся. А я — вернее, Треугольник сто одиннадцать — задание исполнил. Причём Треугольник тоже был большой затейник.

Хорошо, что я всего этого не помню. То есть помню — как прочитанное. И потому бывшее как бы не со мной. А то, что оба срока и бойцы, и офицеры поглядывали на меня как на местную знаменитость, мне было по-настоящему неприятно, но сделать я с этим ничего не мог. Главное, что я, даже если бы и захотел, не мог рассказать правду — что я-де ни при чём, и подвиги мои на самом деле совершал пришелец из космоса, не имеющий имени, а только номер; мало того, что меня тут же сдали бы в психиатрический госпиталь — нас, служивших в в/ч 03444, попросту закодировали на неразглашение. Это был первый такой опыт…

Я почувствовал на себе Яшин взгляд и с трудом оторвался от проплывающих внизу картин. Маленький шаман смотрел на меня с ужасом. Я подмигнул ему:

— Так и живём.

— Я как знал, чо всё плохо-то, — сказал Яша. — Но чо так плохо…

— Наверное, ещё хуже, — сказал я. — Вот прилетим в Москву, узнаем.

— Однако, надо-ка не в Москву, — сказал Яша и прикрыл глаза. — Надо-ка в… в… — Он зажмурился сильно, сморщился, как от боли. — Где ты жил маленький?

— В Тугарин?

— Во-во. Тока он как-то по-другому назывался…

— Не знаю, — сказал я. — Всегда вроде был Тугарин.

— Други люди там жили… не русски… Забыл. Так и ладно. После скажу.

— А что там?

— Не знаю. Но духи чурны… боятся чо-то. Чо-то лекочут, а я не пому-ка. Потом…

— Хорошо, — сказал я. — Ты ведь со мной всю дорогу?

— Оно блазко бы… но тут чо, как духи скажут. Скажут отстань-ка, я и отстану, не веньгай уж…

— Не буду веньгать, — кивнул я. Этого слова я ещё не слышал. Но, в общем, из контекста было более или менее понятно. — А ты тофский язык знаешь?

Яша покачал головой:

— Понимаю-то много, не то всё, да вот сам… Надо учить, знаю, да всё время нету-ка. Олешек, коняшек обошёл — уже чо? А на охоту? А приходят, зовут: пошли, Яша, дед кончатся… Идёшь, чо. А то этих, без памяти, проводят. А с духами говорить, знаш, это… огольцы кидать, и то легше… Не, не выучу уже, жалко, жалко. Пропадёт язык…

— Яша, — сказал я. — А вот эти без памяти… С ними что?

— Каки-то духи дикие, не пойму тока. Дух входит, и человек как бы сам-то засыпает, чо, а дух заместо него. Но дух тот сам ничо не понимат. Не знат себя, не помнит. Тока место занимат. И уходить не хочет, ссыт — быгло ему, чо ли. А вот в пади нашей они смелеют-ка, вылазят. Чо-то у их тамо-ка есть — старо-старо…

— А ты с ними говоришь или как?

— Пужаю, — сказал Яша и ухмыльнулся. — Испужал его, он и сбрыснул. А говорить-то чо? Не понимат. Не наш.

— В смысле — не наш?

— Не человек, не медведь, не бык. Чо-то друго. Мизгирь наподобе…