Но с Флоранс им не повезло. Когда они подъехали к дому Балмашова, возле него стояла «Скорая помощь». В доме суетились врачи. Сотрудники милиции и следователь ждали на веранде. Тут же был и переводчик, а также представитель французского консульства, которого пригласили для соблюдения всех формальностей при допросе иностранной гражданки.

— У нее начался припадок, — сказал следователь Колосову, — мы только начали беседу. Я не думал, что известие о пропаже мужа на нее подействует так ужасно.

Из глубины дома слышались истерические рыдания, сменяемые душераздирающими воплями.

— Мадам была очень привязана к мужу, — на ломаном русском сказал представитель консульства. — Ваше сообщение ее потрясло. Ее надо поместить в хорошую клинику, консульство возьмет все хлопоты на себя.

— Жена и дружок, сумасшедшая и преданный тугодум, — хмыкнул Колосов. — Все это в деле о серийнике никудышные свидетели.

— Ты забыл о Марине Петровых, — тихо сказала Катя. И хотела добавить, что он слишком торопится с оценками. Однако промолчала.

Глава 31 АЯКС. СКРЫТОЕ ЗВЕНО

Воронцово поразило Катю до глубины души. «Царство Флоры»… Это и правда было царство. Впечатлением этим Катя не хотела делиться даже с Колосовым.

Город, расположенный совсем близко, за автотрассой, здесь представлялся каким-то фантомом, смурным миражом. О нем, обо всех его улицах, проспектах и бульварах — Большой Никитской, Гоголевском, Кутузовском, Новом Арбате, Тверской и Мытной — здесь забывалось напрочь. Здесь хотелось закрыть глаза и вдохнуть полной грудью удивительный, полузабытый, древний аромат. А потом широко открыть глаза и удивиться, впасть в телячий восторг от красоты и щедрости этого мира.

Охапки свежесрезанных белых лилий на струганом столе…

Темный можжевельник.

Шпалеры вьющихся роз с мерцающими в зелени бутонами.

Жужжание пчел.

Птаха, поющая в зарослях жасмина.

Поля до самого леса, подобные радуге, целые поля цветов — красных, желтых, синих, пурпурных.

А еще вычурные, нездешние очертания за зеркальными, отмытыми стеклами оранжерей — орхидеи, амариллисы, лианы, пальмы и сотни других созданий, названий которых не запомнить никогда…

Все это было так не похоже на привычный, пусть и милый сердцу подмосковный пейзаж — поля, леса, луга и перелески, однообразный, щемящий своим простором и русской тоской. Здесь тоже был простор, но иной — рукотворный, не скучно упорядоченный, а созданный в полном согласии с гармонией и с чем-то еще, чему Катя тоже не знала названия, но что так хотела бы узнать, понять.

Впервые она подумала о Балмашове с ужасом. Как? Как вообще могло случиться, что, имея вот это, создав это с нуля, с голой, запущенной, заросшей сорняками земли, можно творить то, что они пытались расследовать, раскрыть? Как, живя и работая в таком месте, можно убивать? Как вообще возможно проводить какие-то параллели между этим, насквозь пропитанным красотой миром цветов и миром крови, смерти, страданий, боли?

Она сравнивала Балмашова с другими «серийниками». Искала сходство. Метод совершения убийств, выбор жертв — нет, здесь сходства не было. Но одна, самая главная деталь…

Картина… Катя вспомнила дело Удава — Сергея Головкина, пожалуй, самого страшного и самого загадочного «серийника». Вспомнила, как сидела в одном из кабинетов розыска в министерстве, беря интервью у тех, кто когда-то непосредственно занимался этим делом. Розыском пропавших мальчиков, которых находили растерзанными, садистски изуродованными в подмосковных лесах. Сыщики позволили ей заглянуть в оперативный альбом. И она увидела своими глазами фотографии места, где жил и работал Удав — окруженный заливными лугами и березовыми рощами знаменитый конезавод. На фотографиях на цветущих лугах паслись племенные кони. Некошеная трава была по пояс. Там цвели цветы, и мохнатые пчелы собирали с клевера свою дань. И на одном из любительских цветных снимков из личного архива, приобщенного к уголовному делу, был запечатлен всадник на породистом коне — на фоне редкого по своей красоте заката. Всадник по имени Удав. Нет, по имени — Смерть.

Были там и другие снимки — с мест убийств. Мертвые тела — окровавленные, распотрошенные, похожие на остатки звериной трапезы. Бетонный бункер, сооруженный Удавом в подполе под своим гаражом, настоящая пыточная камера, где каждому бытовому предмету находилось свое, особое «серийное» приспособление — паяльной лампе, чтобы ею выжигать на коже жертв причудливый узор, цинковым корытам, чтобы засаливать в них впрок в качестве чудовищных трофеев содранные лоскуты человеческой кожи.