Читаем Царство Флоры полностью

Шиповник… Колосов хмуро оглядел заросли. Что там Балмашов заливал насчет проникновения к нему в жилище? Вот в это, что за этими розовыми колючками? Так через них хрен перелезешь, не поранившись в кровь. А калитка наверняка на запоре ночью. Не идиот же он, чтобы калитку незапертой оставлять.

— И где же то самое место? — спросил он, захлопнув дверцу машины.

— Зайдем сначала ко мне, — Балмашов жестом указал на калитку. — Моя жена слышала, как мы подъехали. Жарко, пыльно… Выпьете что-нибудь с дороги.

Калитка открывалась просто — никаких там замков и кнопок, никакой автоматики на фотоэлементах: Балмашов просунул руку и отодвинул засов. Колосов подумал: это уже третий по счету дом и участок, который сегодня пришлось посещать. Ну, веселый, познавательный выдался денек. Ему почему-то казалось, что дом этого типа — Балмашова — будет под стать его одежде, этому самому «прикиду» с наворотом в виде белого шарфа. Что-нибудь этакое, хоть и не столь помпезное, как альпийский приют олигарха Гурнова, но тоже с вывихом — с башенками на крыше, с мансардами. Но дом оказался совсем простым, если не сказать типовым — из серого силикатного кирпича, добротный, просторный коттедж, какие сотнями строили в Подмосковье расторопные строительные фирмы. Окна-стеклопакеты для тепла, покатая крыша, террасы с двойными рамами на первом и втором этаже. Единственное, что было непривычно для наших широт, так это дикий виноград, оплетавший фасад дома, точно густая зеленая борода.

Балмашов открыл дверь своим ключом, крикнул с порога в сумрак прохладного холла:

— Florance! Salut!

Из холла широкие белые двери вели в большую просторную кухню и такую же большую гостиную. Спальни и прочие помещения, видимо, располагались наверху, куда вела из холла крутая лестница. Жена Балмашова появилась из гостиной. Колосов был озадачен сразу двумя вещами: во-первых, тем, что она явно иностранка. А во-вторых… Он ожидал увидеть в качестве жены какую-нибудь двадцатилетнюю нимфетку-конфетку навроде той, что так неласково общалась с ним в доме за аршинным забором в Больших Глинах. Это ведь мода сейчас такая У НИХ — если самому под сорок, то жена максимум студентка второго, если не первого курса. Но Флоранс оказалась на вид его ровесницей, если не старше. Колосов увидел перед собой женщину в длинном льняном платье без рукавов — ненакрашенную, с распущенными по плечам волосами, вьющимися от природы, темными, но довольно тонкими, жидкими. Она была худа и бледна, эта иностранка Флоранс, увядшее лицо с морщинками вокруг глаз и рта. Во всем ее облике доминировали скованность, робость и странное дикое смущение — так дичатся незнакомцев дети дошкольного возраста. Она взглянула на Колосова и уставилась в пол, на свои голые ступни, обутые в яркие вьетнамки.

— Florance, ca va?[2] — Балмашов подошел к ней, взял ее за руку, как ребенка.

— Je’m ennuis,[3] — голос у нее был хрипловатый, низкий.

Балмашов обнял ее за плечи, наклонившись с высоты своего роста, повел из холла, спрашивая заботливо:

— Pourquoi cela?[4]

Колосов остался в холле. Итак, иностранка, француженка, судя по этому «пуркуа». Значит, он, этот «блатной», не только с рабочими-китайцами по-французски изъясняется, но и дома, в постели, так сказать…

— Проходите сюда, в гостиную. — Балмашов на ходу обернулся. — Выпить себе что-нибудь налейте, там, на стойке. Не стесняйтесь. Я сейчас, одну минуту.

Прежде чем пройти в гостиную, Колосов внимательно осмотрел дверной замок — продвинутая система, японская, сенсорная. Такую можно взломать, но открыть подбором ключа или отмычкой невозможно. Это тот самый замок. Вряд ли Балмашов сумел его сменить за сутки. Но уточнить все же не мешает. В гостиной все пространство занимали белые диваны и кресла. Имелся небольшой аккуратный камин с мраморным бюстом на полке. Над ним — как черное зеркало, плазменная панель, домашний кинотеатр. На окнах приспущены жалюзи. Пол покрывал темно-синий, в тон шторам и голубому колеру оштукатуренных стен, ковер с узором из французских лилий. На барной стойке в углу выстроилась батарея бутылок и хрустальных графинов — выпить здесь, видно, умели со вкусом. И нигде ни зеленых насаждений в горшках, ни комнатной флоры, ни букетов в вазах, точно и не флорист жил тут, в этом синем (ни одного зеленого пятна) царстве.

Единственным украшением был какой-то пестрый ковер на стене, или, точнее, вытканная на гобелене картина. Колосов по-хозяйски плеснул себе в стакан виски из графина (чего стесняться-то?) и обернулся к ней — рассмотреть от скуки. Что-то донельзя античное. И все сплошь в цветах — полуголые девицы, голые парни. Кто-то лежит в траве, кто-то танцует, цветы горстями бросает. Над всем четверка коней на небе, и какой-то античный бог этих коней нахлестывает, подгоняет. Небеса и земля, так сказать. Аллегория, как в музее, Эрмитаже. Что ж бывали, видали такие картины, такие гобелены.