Читаем Царство Флоры полностью

— На гламур, на прикид. — Балмашов жестом подозвал второго китайца, бормоча себе под нос: — Нет, тут внизу поставим кохии… Сюда в центр добавим адиантум… венерин волос. И бугенвиллеи. А тут папоротники нужны, сплошные папоротники… Каминный зал себе отгрохал под готику. Кабинет, библиотеку дубом обшил, потом углядел у кого-то на Рублевке колонны из лазурита коринфские. Ну и себе такие заказал, втиснул в готический интерьер. А весной вот был проездом в Париже из Ниццы, увидел там флористическое панно на фасаде Музея Африки, ну и зажелал, как у нас говорится, ой как зажелал! Заказал, не торгуясь. И вот — пожалуйста: делаю, мучаюсь. Точь-в-точь Гурнов хочет себе как в Париже. А точь-в-точь никак не получается. Солнышко наше северное, лето короткое, куда уж тут подражать, тут бы хоть что-то свое соорудить…

— А по-моему, здорово, необычно, — похвалил Колосов. Странно, он даже готов был простить «блатному» его наглую выходку, но… Прощение как-то в горле застревало под взглядом Балмашова — взгляд этот странно тревожил, царапал. Вроде и говорили о сущей ерунде, посмеивались над новорусским богатеем-причудником, а… «Черт, — подумал Колосов. — Вот черт».

— Горе у него большое, — сказал вдруг Балмашов.

— У кого?

— У владельца, у Гурнова. Дочь у него умерла. Сорока дней еще не прошло. И клиника базельская не помогла — рак крови. А он сильно был к ней привязан. Считайте, что это вроде утешения, фитотерапии… — Он снова негромко что-то сказал китайцам по-французски и, встретив недоуменный взгляд Колосова, вежливо пояснил: — Это Линь-Бяо и Ю-Вэй, они работают со мной вот уже много лет, редкие мастера. Ну, можем ехать, на сегодня достаточно. Завтра авось подвалят свежие идейки.

Они вышли из тропической духоты на свет июньского дня. Балмашов поправил шарф, замотанный вокруг шеи.

— Чтобы не потеть, — сказал он. — Очень удобно. Приятель один мой, француз, подсказал, он египтолог по профессии, все время в пустыне работает. Ну вот, чтобы потом не обливаться, не смердеть — сменил и снова в порядке.

Они подошли к машине Колосова.

— Я сейчас свою подгоню, вы за мной поедете, тут не очень далеко, — Балмашов направился к приземистому строению — явно гаражу на добрый десяток машин. Через пять минут он подогнал свой новехонький «Мерседес» представительского класса.

— Вы сказали, дочь у него умерла, у Гурнова, — произнес Колосов, смотря на дом. — Кому ж тогда потом все достанется? Еще наследники у него есть?

— Что? А… это… это есть. Даже с перебором. А я вот тоже все время об этом думаю. Как хрупка жизнь, а? Как она убийственно, предательски хрупка.

— С таким добром, — Колосов кивнул на громаду островерхой крыши, на дубовые балки и стропила, на оранжерею и цветники. — С таким добром, Андрей Владимирович, и горе можно мыкать не…

— Он, Гурнов, живет только потому, что это необходимо и полезно мне, — перебив, скороговоркой отчеканил Балмашов.

— То есть как это? — Колосов глянул на него.

— Да, да, он живет только для того, чтобы давать мне работу, чтобы из проданного своего алюминия делать разные там штуки, провода, трубы, чтобы у меня были свет, вода и тепло, чтобы я ни в чем таком не нуждался и делал то, что я хочу. Вот зачем он живет — этот человек.

— А я думал, что он живет сам по себе, капитал наживает, — хмыкнул Колосов.

— Нет, он живет лишь ради меня. И не будь меня, ему вообще незачем было бы жить и к чему-то стремиться.

— Круто вы это загнули насчет олигарха.

— Я до предела эгоцентричен, — усмехнулся Балмашов. — Он, Гурнов, это знает. Сколько раз я говорил ему — Михаил Петрович, посмотрите, посмотрите на лилии…

— Вот на эти? — спросил Колосов, кивнув на клумбу, возле которой стояли их машины.

— Это гвоздики Шабо. Посмотрите на гвоздики, посмотрите на лилии, как они растут. Но говорю вам, что и Соломон в славе своей не одевался так, как любая из них.

Колосов не понял, при чем тут лилии, при чем тут какой-то Соломон, когда речь шла об олигархе Гурнове. Не понял, чего они, собственно, ждут, теряют драгоценное время с этим типом — замотанным в белый шарф, как в бедуинский бурнус.

— Ну, мы едем или нет? — спросил он намеренно грубо. — Вообще-то я спешу.

Балмашов сел в машину, посигналил. Они неспешно тронулись и прибавили газа лишь на магистральном шоссе.

Ехали — ведущий и ведомый — мимо полей, деревенек, прудов, рощ, бензозаправок, рекламных щитов, выросших как грибы придорожных супермаркетов. Город наступал на пятки сельскому пейзажу семимильными шагами. Но вот дорога снова свернула и повела дальше, в дачный поселок, расположившийся в лесу на берегу озера. Излюбленное место столичной интеллигенции еще с послевоенных времен.

Дачи здесь не лепились друг к другу, теснясь, пялясь в окна, а были разбросаны тут и там, там и тут — в лесу, на косогоре, среди елей и сосен, на берегу озера. «Мерседес» Балмашова остановился возле невысокого забора, сплошь засаженного кустами шиповника. Кругом тоже буйно вилась какая-то зелень.