Так бывает лишь в поздний ночной час, в темном подъезде: страх. Она ощутила, что сердце ее вот-вот разорвется. Страх… нет, ужас… И он все нарастал по мере того, как щель между створками дверей все расширялась, увеличивалась. В обычные дни она даже не замечала момента — краткого момента, когда эти самые двери лифта открывались и закрывались. А сейчас…

Она отпрянула назад, вжалась спиной в кабинку. Какая же теснота здесь. Как и там, в той другой кабинке — в туалете в гламурном баре на набережной Тараса Шевченко, куда Марат — мертвый Марат, вечный охотник, вечный любовник — в последний свой земной день втолкнул ее впопыхах, в горячке. Где он делал с ней что хотел и как хотел…

Но и здесь, сейчас тот, кто войдет в лифт ночью, сделает с ней все, что захочет. Кто войдет сюда, когда двери откроются?

Фаина попыталась крикнуть, но из ее горла вырвался лишь какой-то сип, потом икота. Перед глазами все плыло. Она заслонила лицо ладонями. Нарцисс… Нет — страус, прячущий голову в песок.

Глава 35 «ТРЕВОГА!»

Катя звонила Никите Колосову от Анфисы. А попала она к ней под вечер, потому что именно под вечер произошло то, чего она так долго, так тщетно ждала.

Она еще была на работе, собиралась домой. Альбом Никола Пуссена забрала со стола, положила в сумку. Решила скачать из Интернета несколько файлов — что там пишут о художнике и его мировоззрении умные люди.

Звонок телефона.

— Алло, слушаю.

— Привет, шер ами, это я.

Голос мужа — Вадима Кравченко, Драгоценного В.А. — тихий, дружелюбный, кроткий, как у агнца.

Катя от неожиданности поперхнулась и проглотила все слова, которые все эти дни и недели собиралась сказать, выплеснуть, выдать на гора — ему . Обида, досада, ревность, злость и еще ревность, досада, обида, тревога — все это вместе в громоподобном коктейле праведного гнева, от которого рухнут те самые Карпатские горы, в которые он, Драгоценный, сбежал со своим дружком Серегой Мещерским, бросив свою жену. Бросив, покинув из-за какого-то пустяка. Нелепой семейной ссоры, неверно истолкованного слова! Из-за глупой ревности, наконец. Ох уж эта ревность!

— Я это… мы тут с Серегой закругляемся… В смысле — отдыхать кончаем.

— Хорошо отдохнули?

Катя… голос-то у нее вновь прорезался. А вот «громоподобный коктейль гнева» что-то так и не материализовался для слуха.

— Отдохнули? Мы-то? Ничего, бывает хуже.

— А как там ваша Прага?

— Стоит, что ей сделается. Мы ж уехали оттуда. И были все это время в Нивецком замке.

— В замке? Что там было с вами? Ведь что-то было такое, да? Я же знала, я места себе не находила… — Катя почувствовала, что вот-вот разревется. — Вадичка… я так больше не могу… Вернись, пожалуйста, поскорее домой. Мне так плохо. У нас тут убийство за убийством. Я не знаю, что делать, и посоветоваться мне не с кем. И вообще, я боюсь одна.

Она не врала, нет, но утрировала, конечно, ужасно. Причем совершенно бессознательно. Просто это был такой приемчик — чисто женский, убойно действовавший в оные времена на Драгоценного.

— Мы с Серегой вечером выезжаем в Мукачево. Там поезд до Киева. А там на самолет. Завтра днем, самое позднее вечером, я буду дома, в Москве.

— Вадичка!

— Что? — Бас Драгоценного дрогнул. — Так-то вот, Катя… Скотина я был, конечно, та еще. Ты прости меня.

Расчувствовавшаяся Катя долго еще внимала гудкам, когда он уже дал отбой.

Глянула в окно — вечер. Сгребла со стола бумаги — черновики статей, очерков и подбросила их вверх. Завтра! Йессс!!! Завтра он приедет. И все, все, все будет хорошо. И даже это дело о «Царстве Флоры» перестанет казаться таким уж… таким… Каким?

Обида, гнев, досада исчезли, растаяли как дым. Но тревога… Она никуда не делась.

И Катя рванула к Анфисе. Поделиться переполнявшим ее половодьем чувств.

Анфиса в этот вечер была допоздна в фотостудии, однако не работала. Причина была банальна: в отсутствие любимого (Константин Лесоповалов все еще был на море с семейством) она могла найти утешение в обществе лишь одного-единственного мужчины. Этим мужчиной был певец Георг Отс. По телевизору как раз показывали старый фильм «Мистер Икс», где Отс пел и играл. Анфиса была фанаткой Отса. Она безрассудно бросала все дела, отменяла даже срочные съемки, если его показывали по телику.

Катя вошла в студию на Гоголевском бульваре под первые ноты арии «Кумир мой, кумир мой». Дальнейшее же было просто неописуемо.

«Они рыдали как дети» — с Анфисой они не рыдали, а пили чай с традиционным уже клубничным тортом. Но все равно, наиболее точно происходящее можно было передать лишь этой емкой цитатой.

Но тревога…. Она все равно не делась никуда.

— Ты чего такая? — спросила Анфиса, когда «Мистер Икс» кончился. — Все ж классно, девочка ты моя. Вадик твой выкинул белый флаг. Па-а-лнейшая капитуляция. Видишь, они там, в этих Карпатах, в полном ажуре. А ты беспокоилась.

— Я и сейчас беспокоюсь.

— О нем?