…Русский православный прорыв невозможен без добровольных жертв каждого из нас, без невинных жертв, возлюбленные христиане, братья и сестры… – тихо со всей болью души повторил владыка Макарий. – …Гибель безвинных жертв в русском православном прорыве станет нашим общим горем… Болью и скорбью отзовется в каждом русском сердце… Только в русском народе во всех – от простого воина до помазанника Божьего царя царства Третьего Рима – благодаря Божьей помощи – перед лицом смерти будут явлены высокие примеры жертвенной любви к ближним тех, кто положит, по слову Священного писания, «душу свою за други своя».

Вот на такой высокой и слезной волне отошла обедня… Когда царь выходил с царицей из Никольского собора, он невольно оглянулся на икону Николы Можайского… С удовлетворением заметил, что черная радуга на нимбе святого исчезла, святой Никола Чудотворец и Меченосец провожал царя покровительственной ободряющей улыбкой – словно вдохновлял на осуществление русского прорыва и давней русской мечты – к морю!..

<p>9. Перед отравлением царицы</p>

Во время посещения Можайского Лужецкого монастыря в свите царя и митрополита Макария среди всеобщего возбуждения и гвалта, Алексей Адашев склонился к уху Андрея Курбского.

– Вот и дождались слова владыки… – с досадой в голосе прошептал Алексей. – Вся Таврида могла сама, как спелое крымское яблочко, упасть в руки царя… Не захотел царь руки подставить… Я думал – на земли Ливонского ордена загляделся… А, выходит, его владыка Макарий после монаха псковского Филофея распалил своими россказнями о царстве Третьего Рима с законными для потомка римского кесаря Пруса прибалтийскими вотчинами…

Курбский пожевал губами и тоже склонился к уху Адашева:

– Владыку осуждать не буду, не дорос сердцем и душой я до этого осуждения… К словам владыки я на месте царя тоже прислушался… Только своего шанса, судьбой предоставленного, я бы на месте царя не упустил бы… Правильно говоришь, Алексей, Таврида, пока хан Девлет-Гирей от заговора Тохтамыша и мора не очухался, сама бы яблочком упала в руки Москвы… А если б долго не падало яблочко, я бы с атаманом Вишневецким, черкесскими князьями, да и с твоим братом Данилой потряс бы яблоню хана – душу бы из хана вытряс, не то что Тавриду…

– И султана турецкого бы не забоялся, будь ты на царском месте? – с подначкой шепотом спросил Адашев.

– И султана тоже… – прошептал Курбский, переходя в сильном раздражении свистящий шепот. – Только вот угораздил Господь возвести на русский трон нерешительного царя, струсившего султана… Думает, что на западе будет просто: пришел, увидел, победил. А я ему говорю – напасть на Ливонию означает бросить вызов чуть ли не всей Европе… Неужели он не понимает, что за Ливонию горой встанут Литва, Польша, Швеция, Дания, все германские Ганзейские города и стоящая за ними Священная Римская империя?.. Я бы… Не то направление прорыва избрал бы – не к холодному Балтийскому морю, а к теплому Черному… Только теперь поздно…

– Ничего не поздно… – прошептал Адашев. – Даже если государь завязнет с ливонским походом, я добьюсь похода на Тавриду войска отборного брата Данилы… Пусть с Вишневецким или после него… – И с фанатичным блеском в глазах. – Ничего Курбский не поздно… Царь захотел поживиться в Ливонии?.. Пусть будет по цареву желанию… Не устоял, как все великие грешники, перед искушением безнаказанного грабежа ливонских земель? Пусть царева страсть утешится… Только, боюсь пол-Европы объединится против царя-разбойника… И тогда, брат, ничего уже не будет поздно, когда царь обломает зубы об Ливонию и когда воеводская звезда ярославского князя засияет еще ярче… Даже твои мысли о царском троне тогда будут совсем не поздние, а в самый раз… Только поначалу надо будет всем нам сплотиться вокруг князя Старицкого… При нем все будет возможно – выйдем из Ливонии… И с новым царем повернем на Тавриду, на хана и султана с новыми союзниками, королем Августом, а то императором Римской империи, вместе с Венецией… Все возможно, когда в крестовом походе на неверных, через Тавриду на Константинополь вся Европа с нами объединится… Глядишь, к тому времени и место Старицкого на троне для тебя, князь, освободится… Мы долго были верными друзьями и соратниками царя в реформах и военных походах… И еще… Я ведь заметил, как мы все одновременно с тобой и Сильвестром подумали об разъединении царя и царицы… Без царицы – такого царя не будет… Царь с царицей – одно, а поврозь – другое дело… Так Сильвестр, между прочим, думает…

Курбский поднял на Курбского непонимающие ничего глаза и хотел что-то непременно возразить… Только в это время в царской свите прошла легкая волна оживления и движения – царь засобирался в свое Можайское государево подворье… И пока Курбский с Адашевым раздумывали ехать или не ехать с царем на подворье, их окликнул слабый постный голосок иерея: