Читаем Царь с царицей полностью

Царь после такого сообщения о вероломстве магистра и хитрости посредничавших датчан мгновенно впал в тяжелую депрессию. Еще бы, война в Прибалтике за выход Третьего Рима к морю грозила обернуться дипломатическим и даже военным поражением. Сговор Ливонии, Польши, Литвы и Дании был налицо, Швеция, наверняка, взяла бы в подобной ситуации не сторону Москвы. После того, как магистр Кетлер сорвал перемирие и отверг московский ультиматум, пойдя на подписание договора с Польшей и Литвой, и перейдя под протекторат короля Сигизмунда Августа, конфликт Москвы с Ливонией стремительно перерастал в войну с сильнейшей европейской коалицией держав. К тому же незадолго до этого благодаря рискованному рейду дружины Адашева, Москва ввязалась в непредсказуемую войну с Крымским ханством, когда к тому же можно было ожидать выступления крымчаков мстительного хана Девлет-Гирея на стороне его старого недруга Августа. Возникли слухи и домыслы, что вслед за вероломством Кетлера последует вероломство крымчаков – они уже вроде как подступают к русским границам из Дикой степи…

Иван, потрясенный вероломством магистра Кетлера, убившим больше тысячи ни в чем не повинных его воинов во время перемирия, не мог даже долго разговаривать с гонцами с западных границ, смотреть в глаза их без боли и отчаяния, не подобающим царю Третьего Рима. Это был крах всей его жизни… Вот чем обернулся прорыв его к морю – жестоким крахом в политике… И все о поражении от вероломного ордена меченосцев он, царь Третьего Рима, узнал во время паломничества с больной царицей к деревянному Николе Меченосцу… Может Никола Меченосец и впрямь Литве и королю Августу помогает – неизвестно почему?.. Надо было что-то срочно предпринимать – но что?..

«Мчаться исправлять положение в Ливонию?.. Или быстрее возвращаться в Москву?.. А как быть с Анастасией?.. Я ведь ничего еще не успел ей сказать о жутком вероломстве магистра, похерившем перемирие, и не менее гнусном вероломстве короля, вступившим в сговор с магистром, врагом Москвы, словно забыв, что у него еще на полтора года с ней мирный союзный договор… О коварные злые люди, порождение ехидны…» – метался в горьких мыслях царь, обуреваемый самыми дурными предчувствиями.

Получив ужаснувшее его известие о разгроме наших воевод в Ливонии – со многими нелепыми русскими смертями – Иван не то чтобы испытал отчаяние, злобу или месть и тому подобные нездоровые чувства. Но ему, впавшему по произволу провидения в ступор, депрессию, стало все же безумно неудобно и неловко перед своими воинами, перед теми же мирными подданными. Ведь все на него надеялись, верили в мудрость и дальновидность его политики – и вот на тебе, полный крах, крушение всех надежд при таком славном и прекрасном начале…

Он бежал от всех, как он полагал, никчемных приторных разговоров и советов с боярами, дьяками, ближайшими советниками, которые могли состояться в сем ужасном положении; он словно предугадывал, что если он будет рваться в Ливонию, то все хором будут его отговаривать. А вот если, он захочет срочно отъехать в Москву, чтобы там взять в руки все бразды правления, то его не будут поторапливать, но будут в глазки с надеждой заглядывать – когда же он побыстрее смотает свои удочки со столь неудачливого опрометчивого паломничества… А ведь не только больной и немощной царице было нужно это Можайское паломничество, спокойное благочестивое путешествие по святым местам, великие приношения святыням от чистой души и сердца и великие обеты – ему это все тоже было нужно для того же душевного спасения и плотского здравия…