Читаем Царь Иисус полностью

— И это Фамарь задает мне подобный вопрос? Разве не Фамарь, жена Ира, старшего сына Иуды, распутничала со своим свекром? Разве не другая Фамарь распутничала со своим братом Амноном, старшим сыном Давида? Так неужели третьей Фамарь нужны багряные нитки, потому что она желает стать им подобной?

— Матушка, разве эти Фамари стали в наказание бесплодны или были побиты камнями? — ответила вопросом на вопрос Фамарь.

— Времена меняются, дитя мое. Не думай, что, следуя за первой Фамарью, ты станешь великой прародительницей еще одного Давида. Мариам сказала:

— Разрешите, матушка, Фамари вместе со мной прясть багряные нитки в память о тех багряных нитках, что Фамарь, жена Ира, намотала на запястье За-ры, близнеца нашего общего предка Фареса, с которым он еще в утробе матери спорил о первенстве.

Фиолетовые и белые нитки получили две другие девицы, и, чтобы шум от их работы не мешал никому в Храме, все четыре отправились трудиться к родственникам. Мариам была поручена заботам своей двоюродной сестры Лисий, дочери Иосифа из Еммауса, чья покойная жена была старшей сестрой матери Мариам. Она родила ему четырех сыновей и двух дочерей, из которых Лисия, старшая, вышла замуж за торговца пурпуром из Иерусалима, тоже наследника известного рода, и жила недалеко от Храма, так что Мариам надо было лишь перейти мост. Каждое утро Мариам и Фамарь отправлялись к ней и каждый вечер шли от нее через мост и прекрасные ворота к школе девственниц в женской части Храма.

Вот история рождения Мариам. Десять лет ее мать Анна была замужем, но, к своему горю и стыду, оставалась бесплодной, находя мало утешения в богатстве своего мужа Иоакима. Каждый год в один и тот же день Иоаким шел из Кохбы в Иерусалим, неся дары Храму. Там, потому что он был знатен и богат, он всегда становился среди первых дарителей, старейшин Израиля, одетых в длинные одежды из вавилонских тканей, затканных цветами. Опуская золотые монеты в прорезь на крышке сундука, он обыкновенно приговаривал:

— Сколько бы я ни отдавал из своих прибылей, они принадлежат народу, и я отдаю их народу. А это другие монеты, с ними уменьшается мое богатство, и они предназначены Господу нашему, которого я прошу простить меня, если я сделал что-нибудь неправильное или неприятное Ему.

Иоаким был членом Высшего суда и фарисеем, но не был «плечевым» фарисеем из тех, что носят на плече список своих благодеяний; и не был «считающим» фарисеем из тех, что говорят: «Мои грехи уравновешены моими благими делами»; и не был «скупым» фарисеем из тех, что говорят: «Утаю-ка немного из моих богатств и сотворю благое дело». Его вполне можно было бы назвать богобоязненным фарисеем из тех, что, несмотря на насмешки хрестиан, не желавших чувствовать себя в духовном долгу у них, составляли большую часть.

В том году, семнадцатом году правления Ирода, когда старейшины Израиля ожидали часа, назначенного дарителям, саддукей старой школы Рувим, сын Авдиила, стоял следующим за Иоакимом. Рувим только что судился с ним из-за колодца возле Хеврона и проиграл дело, поэтому его раздражало, что Иоаким благочестиво жертвует в казну часть прибыли от колодца, далее в разгар лета поившего тысячу овец.

И Рувим громко крикнул:

— Сосед Иоаким, почему ты стал первым? Почему ты решил, будто ты лучше всех? Все мы, старейшины Израиля, благословенны в детях — в сыновьях, похожих на крепкие саженцы, и в дочерях, похожих на обточенные камни, что кладут в основу колодца, и только у тебя нет детей. Божий гнев пал на твою голову, ведь всем известно, что за последние три года у тебя были три наложницы, и все равно ты остался сухим сучком без зеленых побегов. Усмири свое сердце, фарисей, и займи подобающее тебе место.

— Прости меня, сосед Рувим, — ответил ему Иоаким, — если я обидел тебя в нашем споре из-за колодца, потому что, сдается мне, из-за этого, а не из-за какой-то другой моей провинности ты поносишь меня. Но не будешь же ты оспаривать решение суда?

Тут вступил в спор брат Рувима, который был его свидетелем и теперь стоял еще дальше него:

— Сосед Иоаким, невеликодушно с твоей стороны торжествовать над моим братом из-за колодца и не отвечать ему, когда он обвиняет тебя в бездетности.

Смиренно ответил Иоаким:

— Господь запрещает мне вступать в спор и лелеять злые мысли на этой священной горе. — Он повернулся к Рувиму: — Скажи, сын Авдиила, разве не живут в Израиле достойные люди, у которых нет детей?

— Найди мне то место в Писании, которое отменяет Божий завет плодиться и размножаться, и тогда оставайся там, где стоишь. Но, думаю, даже многоумный Гиллель не поможет тебе одолеть это препятствие.

Теперь все, кто был рядом, прислушивались к спору. Одни незаметно посмеивались, другие тихо увещевали обидчиков. Иоаким же — о позор! — поднял с земли две сумки с золотом и пошел в самый хвост очереди.

Весть об этом быстро облетела Иерусалим. Но ученые книжники, к которым обратились за советом, сказали все как один:

— Он правильно сделал, потому что нет такого места в Писании, да будет благословен Господь!