Читаем Царь Дариан полностью

Исаак не раз присутствовал при царских выходах. Всякий, кто видел, не мог не преисполниться глубокой и искренней уверенностью, что царь имеет гораздо больше общего с Христом, чем с обычным человеком. Да ну, нет, с обычным человеком у него вообще ничего общего не было. Империей правил не царь – через царя ею правил Христос. Недаром в дни двунадесятых праздников, на церемониях в главном зале Большого дворца царь восседал не на золотом троне, как в обычные дни, а в пурпурном кресле, стоявшем рядом. Царь не мог занять трон, потому что его трон в эти часы был занят самим Богом.

Загадочная особенность базилевса, состоявшая в нечеловеческой близости к горнему миру, особенно подчеркивалась всеобщим молчанием, неизменно окружавшей его несокрушимой тишиной. Нарушить безмолвие позволялось только силентиариям: раз за разом, день за днем и год за годом они восклицали три разрешенных слова. Главным из них было «Извольте!» – что означало требование покинуть дворец.

Всюду, где появлялся император, от земных людей его отделяли полупрозрачные завесы. Они закрывали трон, завешивали двери, отдельными пеленами мутились между колоннами. За ними прятались и стража, и орга́ны, и хоры. Все в целом решительно утрачивало возможность применить к этому пространству обыденные человеческие представления о размерах, стенах, углах и дверных проемах: это было измерение иного мира, счеты с которым на телесном, физическом уровне не имели смысла; всякому легче было вообразить в нем присутствие Спасителя и его учеников, нежели фигуру того или иного реального, во плоти и крови, представителя бородатой дворцовой челяди.

Чувствуя совершенное отчаяние, Исаак Ангел во весь мах скакал по Месе.

Вспышка гнева и желания жить, завершившаяся убийством, поначалу вызвала в нем прилив горделивой радости, веселья, что посещает человека при совершении важных и спасительных для себя поступков. Но это оказалось минутной эйфорией, и теперь он понимал, насколько нелепой она была. Итогом стала чудовищная катастрофа: вовсе не счастливое продолжение, а самое скорое и мучительное завершение его несчастной жизни.

Он с ужасом понимал, что трудно даже вообразить те кары, те страдания, на которые обречет его Андроник. Но что Андроник? Андроник не может обойтись с ним иначе, он только инструмент в руце Божьей. Не царь Андроник будет виноват в несчастье Исаака, нет: сам Исаак повинен в том, что обрек себя на грядущие муки.

Зачем он это сделал? Как мог не сдержаться? Может быть, Стефан Айохристофорит хотел лишь на время отвести его в темницу, чтобы задать какие-нибудь важные вопросы. Например, касающиеся безопасности царя. Может быть, уже завтра Исаак вернулся бы домой, и тогда бы жизнь продолжилась так же, как она шла прежде.

Он не стремился к царской службе, он вообще старался пореже попадаться на глаза Андронику. Война его тоже не влекла, ему было тяжело видеть потоки крови, наблюдать бесконечные страдания, приносимые ею людям. Он, правда, твердо знал, что эти ужасы совершенно неизбежны: война столь же обыденная и необходимая вещь, как поход в баню, она всегда была и всегда будет, никогда не иссякнут реки крови, в которых захлебывается человечество.

Но для самого себя он отыскал удобную нишу чуть в стороне от всего этого. Он любил жизнь в самых простых ее проявлениях: вкусно поесть, выпить хорошего вина. Любил женщин, но не просто любил, как любят похотливые самцы, нет, он одновременно ценил женщин, с радостью обнаруживая в них существ иного рода, нежели мужчины, а потому для мужчин несколько загадочных, – но при этом не боялся, а только всегда был готов услужить и помочь, и в результате они сами к нему тянулись – и даже, узнавая о соперницах, меньше ревновали друг к другу, чем если бы он вел себя как все…

Конь загремел копытами по мраморной мостовой Филадельфия. Здесь было полно народу. Исаак снова поднял меч и завопил, чувствуя, как непоправимое несчастье сдавливает ему горло:

– Я убил Стефана Айохристофорита! Я убил севастократора!

Толпа содрогнулась. Послышались возгласы.

– Стефана Айохристофорита! – еще раз как мог громко огласил Исаак жертву своего дикого преступления. – Севастократора царя!

Размахивая мечом, как предводитель идущего в наступление войска, он скакал дальше. Впереди уже показался Анемодулий. Спасение свое он видел в том, чтобы как можно скорее добраться до Святой Софии.

Между тем многие из тех, что расслышали вопли Ангела, подхватывались и, громко перекрикиваясь на бегу в попытках уяснить, что же на самом деле случилось, спешили вдогонку.

* * *

Ко времени происходящего Великому храму Святой Софии, храму Слова Божия, было уже более шестисот пятидесяти лет. На своем долгом веку он навидался всякого. Его мучили пожары, он страдал от землетрясений. Именно под его небесным куполом начинался тектонический раскол христианской веры – схизма.