Читаем Царь Дариан полностью

И сейчас, шагая к дому, Афанасий размышлял, где их взять. Четыре золотых – это, как ни крути, немалые деньги, совсем немалые. Он с вечера думал, что стоит, наверное, наведаться с этим делом именно к Исааку Ангелу: пусть все-таки маленько добавит за работу. Пусть хотя бы еще одну номисму даст. Афанасий может принести ему свой еще не оконченный труд, показать, насколько тот хорош, насколько аккуратен, каким почерком исполнен, сколь живые получаются иллюстрации, он их уже больше половины сделал… Почему бы не добавить? Ну или на крайний случай пускай хотя бы ссудит эти деньги. Месяца на три. А лучше на полгода. Тогда Афанасий окончательно купит участок, все успокоится и встанет на положенные места. А уж за полгода эти несчастные четыре номисмы у него точно появятся… он все-таки лучший в городе каллиграф, а не мальчишка, что десятками бегут прямо из школы за дорогими заказами.

Хотя, конечно, Ангел был кое в чем прав, размышлял Патрин. Десять – это он и впрямь загнул не по-божески. Столько стоила перепись Псалтыри. Да ведь Псалтырь куда больше. Житие Дариана едва ли составляет от нее пятую часть… Эх, вот и выходит, что погорячился тогда Афанасий. А в итоге сам себя обманул. Спросил бы четыре – глядишь, Ангел бы и согласился. А десять – да ну, тут и младенец задумается, не нагревают ли…

Все это Афанасий проворачивал в голове не раз, не два, а хорошо если не тысячу – уж почитай что месяц мусолил, с тех самых пор, как подрядился на работу для Ангела и начал ссориться с продавцом участка.

«Ну правда, – вяло, по инерции подумал он, подходя к дому. – Должен же Исаак хотя бы в долг дать. Что ему стоит, он человек богатый…»

И может быть, эти жеваные-пережеваные надоедные мысли не оставили бы его и дальше, но стоило ему переступить порог жилища, как они отлетели, уступив место совсем иным соображениям и переживаниям.

Под крышей своего дома он чувствовал себя не то чтобы более защищенным – рука власти могла в любую минуту дотянуться и сюда. Но все-таки здесь, как и в церкви, жило тепло, которым человек мог согреться, – все же прочие пространства лишь леденили его, норовя выморозить последние надежды на тот счет, что он в них, в тех пространствах, хоть что-нибудь значит.

Феодора как раз кормила Алексея. Мальчик гукал и смеялся, жадно ловя губами сосок. Афанасий залюбовался ими, а Феодора, не пряча грудь и, более того, ненароком высвободив вторую (хотя, кажется, это совсем не требовалось обстоятельствами дела, поскольку младенец еще не опустошил первую), окинула его таким взглядом, что он почувствовал острое желание. И хотел сказать ей об этом, потому что она явно ждала именно этих слов, но все же сдержался: ночь, отведенная утехам, прошла, началось утро, светило солнце, старый серб Десан, их домашний раб, уже принес бурдюк свежей воды, кухарка Зоя в кухне громыхала утварью, ждали дела, а он взрослый серьезный мужчина, лучший в городе каллиграф, а не школяр и не царь Андриан, про которого говорили, что он с утра до вечера только такими заботами и занят.

Афанасий с усилием отогнал от себя мысли насчет того, о чем только что столь жарко и не ко времени возмечтал, и хмуро сказал Феодоре:

– Прикройся-ка немного, не ровен час, Зоя войдет.

– Нечего ей тут делать, – заметила она, а потом спросила отчасти удивленно, отчасти игриво и самую чуточку досадливо: – Да и что мне Зоя?

Алексей уже только сонно почмокивал. Феодора положила его в колыбель, запахнулась, поджала губы и, гордо вскинув голову, вышла из комнаты.

Афанасий раздосадованно щелкнул языком, но твердо решил не обращать внимания на бабьи штучки. Он закрыл за собой дверь мастерской и сел за стол, стоявший у окна.

Ему предстояло продолжить работу над миниатюрами. Книга лежала перед ним, и он медленно пролистывал ее, в который уже раз присматриваясь к плодам своего труда. Это было приятное, даже волнующее занятие, потому что он не находил огрехов – работа была сделана не просто хорошо, она была сделана блестяще.

Вздохнув, Афанасий вернулся еще на один круг привычных мыслей. Он давно уже понял, что, в сущности, человек почти всегда думает об одном и том же – о том же, о чем думал вчера и будет думать завтра. Все разнообразие определяется лишь тем, что у него есть несколько областей для раздумий. Мысль кочует по ним примерно так же, как кочуют скотоводы, гоня свои стада и отары: от века заведенным кругом, неуклонно возвращаясь к зиме туда, откуда весной начали свой долгий путь. Вот и мысль следует одной дорогой, заново встречая все то, что давно знакомо, но воспринимается как новое. А потом возвращается к началу, начинает новый счет… и, как ни странно, именно это ограниченное движение создает ощущение жизни.

Сейчас он с сожалением размышлял о том, что в царственном городе есть всего лишь три или четыре человека, которые могли бы по достоинству оценить его работу: все они сами каллиграфы, сами художники, тяготеющие к совершенству.