Читаем Трумпельдор полностью

В семь лет дети уже многое понимают, и Иосиф Трумпельдор не мог не затаить обиды. Мать была в отчаянии. Думала даже о крещении[8], но этому помешал отец. Он берег еврейскую традицию. В раннем детстве Иосиф даже полгода ходил в хедер. Тут к месту сказать, что эту знаменитую «процентную норму» умные люди даже в окружении царя считали «фабрикой революционеров». Эта процентная норма отрезала огромному большинству еврейской молодежи все надежды на лучшую жизнь. Более того, процентная норма радикализировала еврейскую молодежь. Молодые евреи видели не только еврейское бесправие, они видели еще и то, что богатых это мало касается. Были частные учебные заведения с «правами». Туда поступить еврею было много легче, и аттестат их признавался официально, но и плата там была много выше (не менее чем в два раза), что не всегда могли осилить даже не очень бедные семьи. Евреи же из семей побогаче заканчивали эти заведения. (Кроме евреев там учились балбесы из состоятельных христианских семей, не справлявшиеся с учением в казенных гимназиях). Потом евреи поступали в заграничные университеты. Возвращались адвокатами, инженерами, врачами. И это был не только хороший заработок, это было еще и обретение прав. На таких людей (и на очень-очень богатых) не распространялась «черта оседлости». Всего право жить за пределами «черты» имели двести тысяч евреев из пяти миллионов. Так воспитывалась классовая ненависть. «Кто сеет ветер — тот пожнет бурю».

Вернемся к Иосифу Трумпельдору. Отправить его в частную гимназию отцу было не по карману. Мальчик после хедера два года учился в частном начальном учебном заведении. А затем отец сумел устроить его в пятиклассное городское училище в Ростове-на-Дону. Аттестата зрелости оно не давало. (В тех средних учебных заведениях, окончание которых не давало права поступления в высшие, обычно не было процентной нормы). Ростов-на-Дону в ту пору был значительным еврейским центром. До 1888 года город входил в черту оседлости. Затем решили, что он расположен слишком близко к казачьим областям и вывели его за черту. Но тем евреям, что жили там до конца 1887 года, разрешили остаться. Так что их в Ростове-на-Дону жило много. Соответственно возникли и сионистские кружки. Видимо там молодой Иосиф впервые познакомился с сионизмом и загорелся этой идеей. О его отроческих годах остались нам полулегендарные истории. Как он подростком, готовя себя к переезду в Землю Израиля, укреплял волю — спал на голом полу, ходил ночью на кладбище и т. д.

В окрестностях Ростова-на-Дону в ту пору возникли коммуны толстовцев. Старались люди жить там без пьянства, без драк, без эксплуатации наемного труда. Это произвело на юного Иосифа впечатление, и стал он, в дополнение к сионизму, толстовцем и вегетарианцем. И, будучи уже тогда человеком действия, рьяно взялся за дело: стал обходить городские кабаки и горячо убеждал посетителей не пить спиртного. Кончилось тем, что пьянчуги его побили. Трудно сказать, сыграл ли тут роль антисемитизм. За полную достоверность этих и подобных им эпизодов поручиться нельзя. Но толстовцем и сионистом он тогда стал. На всю жизнь.

Иосифу было лет 10–11, когда снова забегали, завозмущались евреи. Началась новая беда — выселение евреев из Москвы. В Москве проживало тогда чуть меньше двух миллионов человек, из них — 30 тысяч евреев. Это показалось чересчур много новому московскому генерал-губернатору, брату царя, великому князю Сергею Александровичу. Он, кстати, был весьма плохим администратором.