Читаем Трубка снайпера полностью

Когда в семье Номоконова умер и третий ребенок, он решил позвать шамана. Далеко за ним ходил, на север. Приехал на оленях жирный человек, прыгал-плясал, деньги брал, водку пил и сказал, что не будет больше горя в семье. Еще трое детей умерли! Еще трое шаманов деньги брали и плясали. А почему Прокопий уце­лел? Русский доктор выходил его! А Мишку и в больницу не пона­добилось возить. Дали парнишке порошок, сделали укол, и про­пал жар, который уносил детей в могилу. С тех пор прочь гнал Номоконов шаманов и не слушал их речей.

– Еще один секрет слушай, лейтенант. На оружии у тунгусов из рода хамнеганов ведется и такой счет: на прикладе маленькими точ­ками, в кружок, отмечают они убитых волков. Закон тайги так ве­лит: даже если один патрон остался и сохатый на мушке, а увидел волка– стреляй. Это самый вредный зверь, сильный и хищный, веч­но голодный и жестокий. Изюбрей и коз выгоняет на лед, молодняк травит, птенцов жрет. А людям как вредит! Хоть русским, хоть эвен­кам али бурятам. К домам и юртам подбегает, оленей давит, овец. Не сожрет, не унесет, кровью захлебывается, а все одно режет. Совсем бешеные есть – слюну по улицам разбрасывают, в дома к ребятиш­кам лезут. В колхозе было так: тот выходил в почетные люди, кто пушнины много сдал и больше всех хрящиков положил на стол.

– Каких хрящиков?

– По-особому травили вредного зверя, лейтенант. Убьет охотник волка, отрежет кончик хвоста и в тряпочку завернет. Не обдирали шкур, брезговали. Для показа в правление приносили… Точки на оружии и хрящики с шерстью от хвоста – вот и верили.

– Понимаю, – сказал Репин. – И волков вы много перебили?

– Много, – сказал Номоконов. – Которые уцелели – на север подались. Мало кто ушел, самые умные разве.

Человек из тайги давно решил при каждом удобном случае не упускать фашистов – все равно что волков. Когда солдат вернется в село, то люди, которые провожали его на фронт, спросят, поди: «А что делал на войне охотник, которому еще в далекие годы детства дали прозвище Глаз Коршуна». Шибко острый глаз у этих птиц, которые живут в ущельях близ Нижнего Стана. Седые люди, ос­тавшиеся в селе, не хотят, чтобы погасла заря новой жизни. Они хотят, чтобы мир был кругом, согласие, дружная работа, радость и песни. Однако придется рассказать о своей охоте весной, на празд­нике урожая – так всегда бывает.

– Что за урожай весной?

– Обыкновенный, – сказал Номоконов. – У нас урожай перед зеленью считают. Охоте конец, пушнину сдал – веселись! Вот тог­да пляшут люди, целый день хороводы водят. Мужчины в цель стре­ляют, старикам об охоте рассказывают, советы слушают, о новом сезоне говорят. Издавна этот праздник был и при царе. Только шибко пили тогда, а потом молились и снова уходили в тайгу. Хоть ястреба глаз, хоть соболя, а все одно нищими были. Меня, стало быть, и крестили на таком празднике: до пятнадцати лет Хореука-ном, Маленьким Коршуном, называли. Русский поп приехал на праздник, медный крест дал, бумагу. Однако двух седых соболей за это взял. Вот и стал Семеном. Свой бог остался – бурхан, да еще православного подвезли. Молись! В колхозе осмотрелись таежные люди, лейтенант, при Советской власти.

На казенной винтовке нельзя отметки ставить – скажут, портишь. Да и отобрать ее могут, заменить. Вот почему Номоконов вчера опять разжег костерик, раскалил проволочку и, потихоньку напевая старую родовую песню доброй охоты, поставил на своей трубке еще несколько точек. Не понимает саперный командир, сержант Коробов, подозри­тельно смотрит, ругается. Опять, говорит, шаманишь? Каждая точка-это фашист, который уже не сделает ни одного шага по нашей земле! Вот это – первый, гляди. По лесу он бродил, наших птиц стрелял, наши деревья хотел воровать. Вот – второй, с пня завалился. Этих всех подряд в бою уложил. Остальных – по пути к своим, когда отсту­пал. Ну и в саперном взводе бил, в обороне. Стало быть, особая здесь молитва, сибирская – понимай.

– Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, – считал Ре­пин. – Да, двадцать восемь точек.

– Еще, поди, не все, – спрятал солдат трубку. – Которых не видел, что дух выпустили, не делал заметку. Может, ранил, может, не угадал. Случалось, некогда глядеть было. Ну, а эти на глазах упали, намертво. Только так давай, лейтенант. Ты один видел-считал, ты один слышал мой разговор.

– Что так?

– Я не для показа. Тебе пришлось: шаманом признаешь, обман­щиком. А я так своему народу скажу, старикам. Нашенские еще до войны про фашистов услыхали. Да и сам глядел. Звери подошли – однако нет другого слова. Когда первого свалил, один в лесу оста­вался, никто не заставлял. Гляжу, что поднялась винтовка, значит, сердце так велело. А потом пошло – считать взялся. Только этим делом не хвалюсь, не по себе такая охота, за надобностью.