Читаем Тропами ада полностью

На этом рукопись оборвалась и оставшаяся часть тетради так и осталась чистой.

Хотя, по всей видимости, продолжение и планировалось изначально, намерения "пробовавшей перо" изменились и история не получила развития, оставляя простор для фантазии. Я еще раз перелистал прочитанные листки – очень неплохо, на мой взгляд, хоть и не совсем соответствует "официально" признанным сведениям. Но, как и каждый художник, Патриция Рауфф имела неоспоримое право на вымысел и некоторое искажение действительности, если слово "действительность" вообще уместно по отношению к мифам.

Сколько же лет могло быть этой девушке в 1826 году? Судя по слогу, она была уже зрелой девицей, причем достаточно серьезно относившейся к самообразованию, сама же выбранная тема и энтузиазм, сквозивший в каждой строчке, позволяли предположить в авторе весьма юное сердце. В пользу последнего предположения говорил факт, что "проба пера" происходит обычно много раньше, чем возникает вопрос о замужестве, хотя мне трудно судить о нравах и привычках людей, живших в этой стране чуть ли не двести лет назад. Что до самого писательства, то я считаю его весьма неблагодарным занятием: попытки создать очередной замок из зыбкого песка затертых слов и выражений, зачастую при отсутствии прочного фундамента действительно новой темы, почти всегда обречены на неудачу. При этом читатели, если таковые вообще найдутся, неизменно разделятся на два лагеря: в первом окажутся те, которые совершенно ничего не смыслят ни в литературе, ни в какой-либо иной области исскуства или науки, а посему просто не поймут того, что ты хочешь до них донести; вторую – меньшую – группу образует читатель, разбирающийся в вопросе чересчур хорошо и, следовательно, могущий назвать множество имен авторов, осветивших тему не в пример лучше тебя. Одним словом, беря в руку перо, ты должен быть готов к тому, что ярлык графомана будет намертво пришит к твоей рубахе, или даже выжжен на лбу, как тавро у племенного коня.

Что касается прочитанной мною сейчас истории, то из нее мне было ясно одно – учащаяся на этих страницах торговаться со смертью особа умирать положительно не собиралась. Во всяком случае – надолго.

На следующий день произошло наше примирение с Гретой. Надо признать, что мое раскаяние и сожаление по поводу необдуманно-злых слов, брошенных в лицо моей единственной подруги, которую я обрел в этих краях, час от часа становилось все более нестерпимым. И, хотя я никогда не относил себя к легиону "тонко чувствующих" страдальцев и поклонников замшелых постулатов ложной галантности, я был близок к тому, чтобы предпринять радикальные действия по ремонту начавшей было порастать быльем дороги. В конце концов, у Греты не было почти никакой возможности сделать это самой, так как, за исключением кратких визитов к Патрику с целью приема пищи, я почти не покидал свои апартаменты, а ожидать, что кто-то из числа местного населения наведается в мои палаты, было, по известным причинам, неразумно.

Но жизнь сама расставила все по своим местам, избавив меня от необходимости осваивать новые стереотипы поведения. Заметив издали точеную фигурку Греты, я не свернул к бару, как собирался, а пошел ей навстречу. Когда расстояние между нами сократилось до минимума, мы оба остановились, глядя, словно в дешевой мелодраме, в глаза друг другу. Она была такая же, как прежде – открытая и готовая улыбнуться при малейшем к тому поводе. Но глубоко запрятанная тревога в ее взгляде не могла укрыться от меня: было заметно, что девушка просто не знает, чего еще можно ожидать от подобного "принца" и опасается продолжения хамства и гримасничанья с моей стороны. Но уже через несколько секунд она, видимо, поняла, что на грубость в любом ее проявлении я настроен теперь менее всего и, лукаво прищурившись, просто взяла меня за руку.

Выйдя за околицу деревни, мы пошли по уже когда-то проторенной нами дороге, убегающей, извиваясь, куда-то в направлении города. Все еще несколько смущенные, мы лишь изредка перебрасывались ничего не значащими фразами, полагаясь на терапию нашей неловкости временем, воздухом и природой. Когда деревня окончательно скрылась из виду, а мы подошли к небольшой роще с журчащим где-то в ее глубине ручейком, Грета, посетовав на жару, ловко скинула с плеч заранее расстегнутую блузку, а я вздохнул.