Последний раз, увидев стоящего коня, Гришка опять повелительно махнул рукой, громко крикнул, удивился своему хриплому голосу. Ему показалось, что он шепчет, не более. Или у него что-то с ушами? Да и зрение подводить стало. Вон, на пригорке только что стоял Рубин, а теперь уже нет. Ушел…

Рядом кто-то негромко скулит. Гришка повернул кивающую голову: Кыргыз, щенок сидит подле. А он что тут делает? Ах да, караулит хозяина. Но зачем караулить? Ведь он сейчас все равно умрет.

Гришка сделал сердитое лицо, стал гнать собаку прочь:

– А ну… пошел за конем… говорю… – взял с земли палку, припугнул: – Пшел говорю!..

Кыргыз отскочил в сторону, обиженно опустил хвост. Первый раз хозяин сердится на него. Бедный пес не знает, что от него хотят. В его сознании уже закрепилась преданность к Григорию. Врожденным чувством Кыргыз понимает, что происходит что-то плохое, с хозяином случилась беда, и не желает бросить его в трудную минуту.

А Гришка уже не видит Кыргыза. Перед его глазами стоит Софья. Милая сердцу девушка покорно тянет ему свои сильные, но ласковые руки. Чувство глубокой вины сжимает его сердце в тиски: обманул, не вернулся…

Глаза Гришки наполняются скорбью. Он знает, что Софья будет его ждать, долго, терпеливо, но не дождется. Скорее всего, она больше не познает чистой, святой любви мужчины. Возможно, было бы лучше, если он не ласкал ее своими ладонями, не дарил ей жар горячих губ. Суровая память не простит ярких воспоминаний ночи, Софья будет помнить его всегда, скучать об утраченном счастье. На всем протяжении оставшейся жизни гнетущая тоска будет точить ее душу шелкопрядом безысходности мелькнувшего счастья.

Гришка тоже не видел большой радости в своей жизни. В его сознании ярко живы короткие моменты: счастливая молодость, отец, матушка, молодая семья и, наконец-то, Софья. Добрые минуты всегда затмевают суровые краски. Он не помнит три года войны, смерть родных и близких, постоянное одиночество, истосковавшуюся душу, то, что на нем закончился род Соболевых. Каким бы ни был суров жизненный путь, на пороге смерти Гришка вспоминал только хорошее. Все было не так уж и плохо. Он родился, вырос, прожил жизнь в тайге. И так же, как и все предки его рода, здесь умирает. В душе Гришки жив дух единения с природой. Он свято верил, что, делая свой последний шаг в этих диких горах, под сводами густых кедров, навсегда останется здесь в следующей жизни, будет бродить по знакомым распадкам, промышлять зверя, наблюдать таинство бытия. Такова вера охотничьего рода Соболевых. Так говорили его прадед, дед и отец. Скоро он встретится с ними, и от этого на душе Гришки становилось легко и спокойно. В последнюю минуту ему казалось, что он слышит их голоса, видит движение теней. Да, действительно, вон из-за дерева вышел отец, позвал за собой. Гришка вдруг почувствовал облегчение. Непонятно когда и куда ушла боль, в ногах появилась сила, тело наполнилось жизненной энергией. Он встал, посмотрел вокруг, пошел за отцом…

14

На вечерней заре яростным лаем взорвались собаки. Таежная староверческая заимка напряженно насторожилась: люди идут! Дед Лука проворно вскочил со своей чурки, вглядываясь в тайгу, приложил над глазами ладонь. С пасеки подошел Фома Лукич. Маркел поставил на крыльцо пустые ведра, хотел идти за водой, но временно отменил работу. Хлопнув дверью, из дома выскочила Софья, за ней – Мария Яковлевна: кто там? Дед Лука недовольно махнул рукой, женщины скрылись назад. На ходу, поправляя одежду, потянулись к оружию офицеры царской армии: вдруг это едут красные?..

Ожидание было недолгим. Вскоре на тропе, среди деревьев, мелькнули силуэты двух всадников. Спешно приблизившись к заимке, люди издали приветствовали хозяев. Все облегченно вздохнули, успокоились, узнав гостей из поселка.

Егор Подольский и Чигирька уверенно подъехали к заплоту, грузно спешились с уставших лошадей, привязали их к коновязи.

– Здорово ночевали, хозяева! – степенно приветствовал всех Егор. – Остановиться можно?

– Сдарова! – стараясь подражать спутнику, коротко вторил хакас и заблестел глазами. – Долго ехали, пить охота, давай квас хороший!..

– Ишь как! Не успел ноги размять, уже медовухи просишь?! – язвительно урезал Чигирьку дед Лука, выпячивая грудь навстречу просителю. – А может, тебе еще бабу надо?!

– Нет, папу не надо. Своя надоела. Ругается, как Чигирька водку пьет, палкой бьет. Надоела папа. Егорка позвал, Чигирька в тайгу с ним поехал, пускай папа дома скучает. Квас давай, – серьезно ответил хакас, не понимая шутки.

Поздоровались еще раз. Почитая веру, Егор на расстоянии склонил голову перед староверами, подал руку полковнику Громову и Сергею. Чигирька последовал его примеру.

Выдерживая надлежащую паузу при встрече в тайге, все присели, кто где мог: староверы на крыльцо дома, дед Лука на чурку, офицеры на лавочку, радом с ними Егор. Чигирька опустился где стоял, скрестив под себя ноги, на траву. Кто-то потянулся за табаком, староверы, презирая вредную привычку, отвернули бороды.

– Куды путь держите? – в нетерпении ожидая разговора, нарушил молчание дед Лука.